— Мне нужны гарантии. — Более расплывчатой формулировки придумать было нельзя.

— Какие гарантии? — усмехнулась я.

— Гарантии того, что ты никогда не придашь огласке те материалы, которые привезла из Новомосковска.

— Академично! — восхищенно пробормотала я. — Впрочем, чего еще от вас ожидать? Конечно, вы знали об этом зипе. Как давно знали, Артур Георгиевич?

— Давно.

— Так почему же вы меня с ним не прижучили раньше, а только сейчас? И почему ради этих гарантий вы поперлись сюда, в такую глухомань, а не попытались получить их в Питере?

— Раньше не было опасений, что ты пустишь их вход, — объяснил Иванов. Я поразилась: эти монстры лучше меня знают, каких дров я могу наломать. Оказывается, они были уверены, что я не обнародую компру на депутатов. Сама-то я в этом была далеко не уверена.

— А что, теперь такие опасения появились?

— Да. В сложившейся ситуации.

— Вы имеете в виду то, что сейчас происходит с «Богатырской Силой»?

— Именно это. Как бы, когда кризис зайдет слишком далеко, у тебя не появилось соблазна взорвать эту бомбу.

— Артур Георгиевич, а вы имеете какое-либо отношение к этому кризису? — Я задумалась не о том, как спасти шкуру, а как поиметь со всего этого дивиденды.

— Я непосредственно — нет.

— Но вы ведь в курсе?

— Более чем, — откровенно признался Иванов.

— И, конечно же, понимаете, что меня хотят растоптать. И сделали бы это давно, не будь у меня на руках компромата. Это нечто вроде моей охранной грамоты. Или, если хотите, мои серебряные туфельки.

Комитетчик глянул на меня с непониманием.

— Читали «Волшебника Изумрудного города»?

— Давным-давно, — печально улыбнулся Иванов.

— На девочке Элли были волшебные серебряные туфельки, и поэтому злая Бастинда не могла причинить ей вреда.

— Злая Бастинда — Шикульский?

— Он самый. Если я потеряю компромат на него, можно считать, что я уже не жилец. Он сразу же этим воспользуется.

— Я понимаю, Вика. Давай так: информация на Шикульского на наше соглашение не распространяется. Лады?

Этот Иванов начинал мне определенно нравиться.

— Лады. Мне что, надо вернуть вам дискету?

— Да ты, наверное, размножила ее в ста экземплярах, — рассмеялся Артур Георгиевич. — Всё равно все не собрать. Так что не надо мне никаких дискет.

— Написать вам какую-нибудь расписку?

— Просто пообещай мне.

Я остолбенела! Этому Иванову было достаточно моего честного слова! И только за ним он сюда приперся! Хотя, все комитетчики — неплохие психологи. К тому же, изучили меня, наверное, со всех сторон и отлично знают, что свое слово я уважаю. Как бы ни сложились обстоятельства, кому бы оно ни было дано, я его никогда не нарушу.

— Хорошо. Даю слово не предавать публичной огласке ту информацию на депутатов Госдумы, которой располагаю, за исключением компромата на Шикульского, — торжественно объявила я. — Что-нибудь еще, Артур Георгиевич?

— Этого мне достаточно, — кивнул он, и я поразилась, насколько всё оказалось просто. И самое главное — я настолько удачно сформулировала свое обещание, что оставила за собой право использовать то, чем владею, для шантажа. Нет, ничего предавать публичной огласке теперь я не буду. Но это не значит, что не пущу в ход взрывоопасный зип, чтобы прижать кое-кому хвосты.

— Артур Георгиевич, ваша миссия выполнена?

— Да, — кивнул он.

— Тогда обедать.

— Обед — это, конечно, неплохо. Но есть еще одно небольшое дело, Вика.

— Что еще? — разочарованно выдохнула я. И подумала, что вот сейчас-то всё и закрутится. Просьба не обнародовать компромат была лишь увертюрой. Теперь начнется балет.

Но я оказалась не права. Похоже, Артур Георгиевич решил исполнить роль доброго комитетчика до конца.

— Я, действительно, очень пристально наблюдаю за тем, что происходит с концерном. И в этой драке я всецело на твоей стороне, — признался он. — А поэтому послушай один добрый совет. Тебя скоро вызовут на допрос и попытаются запугать. Будут, скорее всего, давить, шантажировать. Держись. Не поддавайся. И ничего не бойся. Есть негласное распоряжение тебя не трогать.

— Вы так легко разбалтываете секреты? — удивилась я.

— Просто терпеть не могу Шикульского. И кое-кого еще, — признался комитетчик. — Пошли обедать.

— Сейчас. Вы пока покурите. Я накрою на стол. — Я побежала на кухню разогревать борщ. На ходу размышляя о том, что просьба не обнародовать компромат, и правда, оказалась всего лишь увертюрой. Основное действие было сыграно позже. И оказалось рекордно коротким. Иванов приперся только затем, чтобы «разболтать» служебную тайну, предупредить, чтобы не оставила никаких шансов тем, кто вскорости попытается меня допросить.