Шрифт:
Костенко снял руку с головы жены, она прижалась к руке щекою, поднялась, поцеловала, попросила:
– Успеешь написать Аришке записку? Она очень любит твои записки, напиши, что дело у тебя сейчас кошмарное, ты улетел в Берлин, она этим очень гордится, и попроси ее не торопиться с решением по поводу Арсена, пока ты не обсудишь с нею препозиции, она обожает это твое омерзительное словечко.
– Салют, Мария, – Костенко поднялся, пошел в прихожую, долго смотрел на себя в зеркало, потом сказал Маше, стоявшей за спиной: – Не морда, а печеное яблоко.
Открыв уже дверь, улыбнулся:
– Знаешь, Митька Степанов начал стихи писать на старости лет…
– Ну?!
– Хочешь, прочту?
– Конечно.
Костенко почесал нос, чуть кашлянул:
К женщине первой тяга,Словно на вальдшнепа тяга.Слово – условно.Многопланово – то есть огромно,Профессионально,Любовно,Двояко:Т я г а.Голос услышу – тяжко,Правдив или лгу – натяжка;У сердца пригрею бродяжку…Тяжко…Маша грустно улыбнулась:
– Дорогие мужики, по-моему, вы вступаете в критический возраст.
– Он у нас начнется за час до смерти, – ответил Костенко, поцеловав жену в нос, лифт вызывать не стал, пошел пешком – Маша чувствовала, как тяжела его походка; устал, бедный…
– А чемодан?! – закричала Маша. – Славик, погоди, я тебе сейчас спущу на лифте!
«Вот ведь хитрюга, – подумал Костенко. – Заставила все-таки взять красный».
15
…Прочитав еще раз запись беседы, проведенной Костенко с Кротовой, остановившись дважды на фамилии «Евсеева», Тадава решил не ждать утра.
Посты наблюдения сообщили по рации, что улица, где живет продавщица, ч и с т а. Костенко предупредил, что Кротов, спекулируя на погонах, на уважении к ордену Милинко, который носил постоянно, может использовать какого-нибудь мальчишку: «Посмотри-ка, сынок, нет ли там моего племянника – он или в машине сидит, или около дома ходит». Наивно, конечно, но тем не менее такое иногда срабатывало. «Он может подкатить и к этой, – говорил Костенко перед отъездом. – Тоже одинока, страдает по любви и ласке. Он, видимо, работает со страховкой, понимаете, Реваз? Я начинаю его побаиваться, я его тень начинаю за собою видеть, право. Так что – постоянная собранность, максимум аккуратности. Надеюсь, удастся привезти из Берлина что-то новое, и это новое, сдается мне, поможет нам в поиске».
– Ирина Григорьевна, – сказал Тадава, – я из уголовного розыска, долго вас не задержу. Мне бы не хотелось вас приглашать в милицию, поэтому я сам пришел. Разрешите?
Женщина стояла на пороге, пройти в комнату Тадаве не предлагала.
– Вы в связи с вчерашним собранием в магазине? По поводу Кротовой?
– И в связи с этим.
– Тогда вызывайте в милицию, чтоб все было официально. Я предавать никого не намерена, а тем более мою заведующую.
– Почему вы решили, что я пришел склонять вас к предательству?
– К чему ж еще? Торговой этике, что ль, учить?
– Позвольте все-таки к вам войти…
– Я ж сказала – нет. Ничего я вам здесь говорить не стану.
Тадава погасил вспыхнувший в нем гнев, закрыл на мгновение глаза, поджал губы:
– Хорошо. Речь пойдет не о Кротовой. Вызывать вас мы не можем, ибо, возможно, за вашей квартирой следят…
– Что?! Кто это следит-то? Только вы и можете следить, денег у вас на это хватает, налоги не зря платим…
– Ответьте мне: у вас сейчас есть кто-нибудь?
– А кто у меня может быть?! Никого нет!
– А капитан, моряк, к вам приходил?
Лицо Евсеевой вспыхнуло, потом побледнело:
– А вот это вас не касается.
– Именно это меня и интересует. Этого моряка мы ищем, он убийца.
Женщина отняла руку с косяка; Тадава прошел в квартиру, оглянувшись предварительно – на лестнице было пусто. «Что это я себя зря пугаю, внизу наши люди…»
Но, подчиняясь какому-то внезапному посылу, Тадава вдруг повернулся, взбежал по лестнице на последний этаж – по-кошачьи, на цыпочках; там никого не было; вниз спустился быстро, почему-то подражая походке Чарли Чаплина, когда тот в финале своих ранних фильмов, раскачиваясь, уходил в солнце; понятно, тросточки в руке майора не было, а Чаплин всегда поигрывал тросточкой, и чем горше ему было, тем он смешнее и беззаботней вертел ею.
…В комнате у Евсеевой было все ясно: ее сущность в ы в а л и л а с ь наружу – и финская стенка, и кресла из югославского гарнитура, и арабский стол с тяжелыми стульями, и репродукции из «Работницы» в аккуратных позолоченных рамочках, и хрусталь в горке красного дерева – все было здесь показным, не для себя, не для удобства; сплошная и н в е с т и ц и я. И в книжном шкафу тоже инвестиции, а не книги: Конан Дойль рядом с Булгаковым, Мандельштам вместе с Майн Ридом, «Вкусная и здоровая пища» была втиснута между альбомами импрессионистов и Третьяковской галереи – размер почти одинаков.