— Прости меня, я поступила как эгоистка, – я попыталась взять сына за здоровую руку. Он не отдернул ее, но так напрягся, что мне казалось, сейчас все его существо было сосредоточено в этой руке. Что он даже дышал через пальцы, и сердце его колотилось где-то под моей ладонью. – Бедный мой ребенок, – вздохнула я. – Повезло же тебе с родителями, нечего сказать.

Папы нет, а мама – псих.

— Мам, это я был эгоистом. Я все понял. Прости, что уговорил тебя переехать в этот дурацкий пансион. Это было ошибкой. Я все исправлю. Твоя квартира снова свободна, и она ждет тебя.

Возвращайся домой.

— Нет, сын, я хочу вернуться назад к моим старушкам.

— Мам, это ни к чему. Тебе там будет больно и плохо, я уже понял. И эти жертвы совершенно не нужные.

— Всетаки прошу тебя отвезти меня назад в пансион. Если этого не сделаешь ты, я уеду туда сама.

— Но мама!

— Да, мне там больно. Но только через боль мы узнаем себя и расширяем границы своих возможностей. Только через боль мы узнаем, на что на самом деле способны, если ее перетерпим. Это очень важно для меня. Только когда что-то болит, ты понимаешь, что живой. Когда ничего не болит – ты умер. Только когда на следующий день после тренировки ноют мышцы, понимаешь, что время потрачено не зря, и ты стал чуточку мощнее. Если ничего не болит после спортзала – ты зря потратил время. Мне надо в пансион. Пусть мне там будет несладко, но это правильная, нужная и необходимая мне боль. Через нее я становлюсь собой.

— Я хочу, чтобы ты была живой и здоровой. Это самое важное для меня.

— Я буду, сын, не бойся. Обещаю тебе.

— И все-таки возьми ключи от своей квартиры. Ты можешь вернуться туда в любой момент, — Петя выложил на стол ключи. – У тебя есть дом. И у тебя есть семья. Помни об этом, пожалуйста. И ты очень дорогой и родной мне человек, мам. И…, – он запнулся, слова давались ему тяжело, в нашей семье не были приняты сантименты. – Я люблю тебя, мам, – наконец выдохнул мой сын.

— Я тоже тебя люблю. Очень, – призналась я.

Мы обнялись, как умели. Мне кажется, в последний раз я обнимала своего сына перед линейкой 1 сентября, когда он шел в первый класс. Потом он мне всегда казался слишком уж большим и взрослым для таких телячьих нежностей. Только сейчас я поняла, какой я была дурищей.

Я забрала ключ. Он был отдан мне от всей души, и от него нельзя было отказаться. Этим я плюнула бы сыну в душу. Я это по–чувствовала. Я начала чуть–чуть чувствовать своего ребенка.

Федькины люди уже пригнали мою машину, которую я вчера бросила у него на служебной стоянке, прямо к подъезду. Все-таки в отдельных случаях и для некоторых людей наши правоохранительные органы бывают очень фрэндли.

Я стояла в дверях с чемоданом.

— Петь, только один вопрос, – как бы между делом спросила я, застегивая босоножки. – Танька уже знает, что я знаю про нее, Сашку и Катьку?

— Знает, – замявшись, ответил сын. – Мы терялись в догадках, что с тобой происходит, и на всякий случай предупредили ее.

Мало ли что…

— Понятно. Боялись, что я поймаю ее и вскрою вены? – усмехнулась я. – Не боись! У меня нет в планах бить ее по роже и насильничать. Я успокоилась. Но, честно говоря, даже когда я была на взводе, меньше всего мне хотелось ударить ее.

Я действительно успокоилась. Мысли мои приобрели весьма миролюбивое направление. Я больше не склонна была кого-либо винить за то, как сложилось мое прошлое. Все вышло так, как вышло. Если какие-то люди, которых я считаю очень дорогими для себя, остались в прошлом, значит там и есть их место.

По–настоящему важных и необходимых как дыхание людей из своей жизни не отпускают.

Я еще не знала, как я теперь посмотрю Таньке в глаза, но я хотела это сделать. Я знала, что наша встреча после всего случившегося будет одной из самых ярких в моей жизни. И я хотела прожить ее в реальности один раз, а не проживать многократно в своих фантазиях. И нагнетать этими «воображаемыми встречами» напряжение в своем мозгу.

Словом, у меня было много относительно веских, а по большей части надуманных причин вернуться назад в пансион. На самом деле меня туда просто тянуло с неистовой силой. Ведь там я жила на полную катушку!

— Ну что, беглянка! – ввалилась ко мне в комнату Натка, когда я даже еще и переодеться не успела. – Мы не думали так сильно тебя пугать, чтоб ты пряталась от нас в лесах и тебя искали бы по всему бывшему Советскому Союзу. Пожалуй, мы перегнули палку.

— Вот еще! – буркнула я. – Не приписывай себе чужих заслуг.

Ваши мельтешения руками и ногами тут совершенно ни при чем. Спрятаться меня вынудили совершенно другие причины.

— Да ну?! – усмехнулась Натка так, как будто хотела сказать «ага, давай, заливай». – Что ж, тогда я рада, одним грузом на душе меньше.

Она смотрела на меня и улыбалась так, как будто бы мы были закадычными школьными подружками и только что вместе совершили какую-то веселую, но очень опасную шалость. Заговорщически так улыбалась.