Я не хотела поддаваться на эту дешевую разводку, но все-таки против воли повелась и тоже улыбнулась в ответ.

Тут нас прорвало, и мы обе начали ржать как подорванные. Наташка схватила с кровати подушку и бросила ею в меня. В ответ в нее полетело висевшее на спинке стула полотенце. Она ловко поймала полотенце на лету и вернула мне его бумерангом.

Подушка!

Полотенце!

Подушка! Вторая подушка! Облезлый плюшевый кот! Разом и подушка, и полотенце, и кот!

Натка цапнула пикирующую подушку и вместе с ней упала на кровать. Как будто бы я сбила ее, как кеглю в боулинге.

— Ты классная! – Натка облучила меня взглядом.

— Ты тоже ничего! – повела я бровью в ответ, падая рядом с ней.

Наверное, если бы одна из нас была мужиком, мы бы тут же занялись сексом. По крайней мере, все это живо напомнило мне, как мы точно так же мирились с мужем, когда ссора случалась из-за обоюдных косяков, и в ней не было явного виноватого. То есть извиняться надо было либо обоим сразу, либо никому.

— Правда, Сонька, я не думала, что мы так сильно тебя напугаем, – уже спокойно и очень душевно произнесла Натка. – Я во–обще не ожидала, что Нина такую немотивированную рьяность проявит. Я и не подозревала, что она на такое способна.

— Да ладно, проехали, – отмахнулась я. – Не из-за вас я так глубоко закопалась и психанула. Тут совсем другой сюжет.

И я со смешками и деланной абстрагированностью рассказала Соколовой про свою неожиданно обнаружившуюся связь с Танькой. Так, как будто бы речь шла не обо мне, а я пересказывала ей ужасно забавную, нелепую, глуповатую комедию.

Наташка слушала, даже не моргая. Я произвела на нее впечатление. Мне было это приятно – я как будто прямо хвасталась перед ней: «Вот, мол, и у меня за душой есть сюжет! И у меня в жизни кое-что случалось и происходило! И я тоже жила!»

— Словом, очень смешная получилась история, – подбила я итог своей басни. – Когда я хотела соскочить из нашего чудесного брака, но не сделала этого просто потому, что мне стало жалко мужа – мол, как же я его брошу, ведь он меня так любит, – я ему как раз была «до лампочки». Ему было на меня наплевать. Он в это время делал ребенка на стороне. Вообще, когда я размышляла над всей этой ситуацией, мне стало ужасно интересно: вот ты столько раз бросала мужиков, от которых родила детей. Как тебе это удавалось? Ведь это так тяжело – оставить человека, который сказал тебе «люблю»! Меня удивляет, с какой легкостью ты бросала своих мужчин. С одной стороны, мне все ясно – ты просто не давала себе в них влюбиться. Но неужели тебе их совсем не жалко было? Ты же понимала, что причиняешь боль другому человеку? Они-то ведь тебя любили. Тот же Раф.

Разве это не жестоко? Как тебе удавалось вот эту жалость задушить?

— Если честно, я никогда, разрывая отношения, не смотрела на ситуацию так. Я не льстила себе, что только я смогу составить счастье этого мужчины или что я как-то там особенно им любима. Я не сомневалась: каждый из них без меня сможет. Конечно, некоторые вопили: «Я без тебя умру!» Ну хоть бы один умер!

Нет, ни один даже насморк не подхватил! – Натка нехорошо засмеялась и тут же сделалась мрачно–серьезна. – Наверное, это и вправду было довольно жестоко с моей стороны. Наверное, это какой-то комплекс неполноценности позволял мне так легко уходить от мужиков. Я не могла поверить, что значу для них что-то. Что это станет для них потерей. Лишь годам к сорока я поверила, что мужчина – тоже человек. Не в том смысле, как говорят про женщин – «женщина тоже человек» – со значением, что и у бабы какие-то права есть, и она тоже соображать умеет.

Что у мужиков до хера прав и мозга, я никогда не сомневалась.

Я не верила, что мужчина – тоже человек в том смысле, что и мужик умеет чувствовать, как мы, женщины. Что он может рыдать от любви, а не из-за проигрыша любимой команды. Что он может на стенку лезть, когда любимая женщина не с ним. Или из-за того, что он не может обнять своего ребенка. Я вообще не верила, что мужчины могут любить. Мне казалось, что эти эмоции случаются только у женщин, так же как только у баб приключаются месячные, роды и климакс. Да, я догадывалась, что для каждого из них я что-то значу. К примеру, как определенный сорт пива. Просто предпочитаема. Не будет любимого сорта – он с таким же удовольствием будет пить другой. И меня любят в том же смысле – попросту предпочитают другим. Когда я встретила такого мужчину, которому поверила, что он на самом деле может любить, а не «предпочитать», мне впервые захотелось остановиться и рожать детей только от него. Может, я просто впервые по–настоящему влюбилась?

— И что это был за мужчина? – мне стало реально любопытно.

— Ты его знаешь, но ты не знаешь, что я говорю именно о нем, – таинственно прищурилась Наташка. – Как-нибудь расскажу. Но это не такая интересная история, как твоя.

Мы обе замолчали, осмысливая все услышанное.

— Делаа–а! Поразительно! – наконец протянула Натка. – Катя оказалась не Женькиной дочерью…

— Ну, конечно, нет! – мне стало как-то обидно, что именно эта деталь больше всего поразила Соколову во всей моей истории.

Почему-то для нее в центре сюжета оказались Женя и Катя, когда главные героини этого анекдота – я и Танька. Наташка как будто специально нивелировала мой триумф «носительницы занимательного жизненного опыта и яркого сюжета». Я не зря опасалась: против моего червового туза Натка неожиданно вытащила из рукава козырного валета. Козыри оказались пиковой масти.

Думаю, она не выболтала бы эту историю, если б не уловила нотки хвастовства и бахвальства в моем голосе, когда я повествовала о своих злоключениях. Все-таки она тоже была в достаточной степени демонстративным человеком и проживала свою жизнь как спектакль, как пьесу, которую она и сочиняла сама для себя на ходу. Надо отдать ей должное: ее пьеса и вправду оказалась посильнее моей.