Как бы на меня ни наседали собутыльники, в этот вечер я решила больше ничего не выбалтывать. Надо потомить публику и нагнести обстановку. Тогда продолжению успех обеспечен. Я даже не заметила, что и Натка постаралась как можно скорее свернуть эту тему и тут же захлопотала:

— Так! Кто какое будет мясо? Птица уже готова, доставайте тарелки!

Мы начали жрать. Бухать. Рассказывать несмешные анекдоты и громко над ними смеяться. Откуда-то даже появился косяк, от которого я целомудренно отказалась. Когда все уже были изрядно навеселе, я снова возжелала оказаться на арене и начала всех яростно убеждать:

— Друзья! Я поняла, что нашему узкому литературному миру не нужна критика. Но положительные отзывы, по–моему, очень даже востребованы любым художником. Давайте писать друг на друга хвалилки и развешивать их!

Мы тут же в шутку начали, не отходя от кострища, сочинять друг на друга хвалебные песни. Выходило очень уморительно.

Помню только, что в какой-то момент я, стоя на пеньке, декламировала дифирамбы Алле Максимовой. Своей тогдашней импровизации я воспроизвести сейчас не могу, помню только, что в ней рифмовались слова «обворожительна» и «упоительна».

Как-то так…

Пока мужики коллективно ссали в костер с целью окончательно и бесповоротно его потушить, мы, девочки, медленно продвигались по лесной тропинке в сторону пансионата, беспричинно хихикая. К счастью, мужики довольно скоро нас нагнали, и Алку уволок куда-то в сторону Димон. Мы с Юрой тоже как-то очень уместно отстали. Я висла на его рукаве и продолжала вдохновенно вещать:

— Нет, я, правда, считаю, что нам в пансионе надо ввести институт «доброго литературного критика». И я готова им стать.

Я всю жизнь мечтала о славе Виссариона Григорьевича Белинского. Я хотела открывать новые таланты и привлекать к ним внимание. Я поэтому, как только приехала сюда, и занялась этими критическими опытами. По банальной глупости я не с того конца начала. Вместо того чтобы сразу делать то, чего мне так хотелось – хвалить людей, я решила сначала «нагулять авторитету» и принялась критиковать. Хотя, в глубине души, я не считаю ни Алку, ни Таньку бесталанными. Они очень искренно пишут, и уже ради этого их стоит читать.

Я приседала Юре на уши как умела. По итогам мне удалось главное: я смогла заставить его поверить, что наше пансионное комьюнити все еще не знакомо с творчеством лесбиянки Нины только потому, что та очень боится критики, очень стесняется, опасается едкого разгрома и именно поэтому так тщательно скрывает ото всех содержимое кармана своего правого полужопия. Именно поэтому она и на меня тогда так набросилась – во всяком критике она видит угрозу себе, даже если этот критик пока что не добрался до нее лично.

— Я думаю, что она пишет прелестные и очень трогательные стихи, любовную лирику, – останавливала я Юрку и всей тушкой повисала на нем. – Поэты особенно ранимы. Они гораздо тонкокожее, чем прозаики. И если романисты и повестисты охотно распространяют свое творчество среди масс, то поэты – очень замкнуты. Я думаю, что Нина пишет именно стихи. И так боится, так страшно боится, что над нею начнут смеяться и размазывать по стенке, что сама она никогда не решится их показать. Так вот! Я поняла! Боже, ты послушай только, что я только что придумала!

Я вполне натурально сделала вид, что светлая идея выкрасть у Нины исписанные ею клочки бумаги (на которых, конечно же, нацарапаны гениальные стихи) посетила меня только что. Я смогла убедить Юрку, что Нина жаждет восхищенных откликов на свои вирши, и что мы страшно облагодетельствуем ее, если проникнем в ее комнату, похитим листки, а на следующее утро вывесим их на всеобщее обозрение с восхищенными комментариями.

Я так воодушевила его, что он готов был тут же пойти и замочить Нинку, лишь бы выкрасть ее стишки. Я уговорила его отложить этот подвиг до завтра.

Следовало выманить Нину куда-то из ее комнаты хотя бы на сорок минут. Я пообещала Юрке, что как-нибудь улажу этот во–прос сама. Я не сомневалась, что мои креативные мозги придумают что-нибудь. Однако ни когда я чистила зубы с утра, ни за завтраком мою голову не посетила ни одна хоть сколько-нибудь стоящая мысль. Я начала беспокоиться.

— Ну что, когда? – вопросительно дернул подбородком Юра, приканчивая свой омлет.