Должно быть, они уже беседовали об этом до моего прихода, потому что у неё сделалось скучное лицо.

— Не будем рядиться, Степан Палыч. Срок сдачи записан с ваших же слов.

— Ну, всё! — сказал директор. — Крест. Моё слово — закон… Вот, комсорг, видала, как меня поджимают?.. И всё для кого? Для наших девушек. Для их светлого будущего. А они ещё фокусничают, крутят носом… — Он повернулся к Вере Фёдоровне, привалившись грудью к столу. — Я тут, Вера Фёдоровна, подсказал нашему комсоргу исключить двух заводил шестой группы из рядов комсомола. Думаю, — правильно?

— Конечно. — Она тактично зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Потом, пожалуй, можно будет их восстановить, но, по крайней мере, они сообразят, что вели себя непозволительно.

Я спросила:

— Как же это понять: сперва исключить, а потом восстановить? Значит, они не заслуживают исключения?

— Есть такая воспитательная мера, — пояснила Вера Фёдоровна. — Секретарю комитета она должна быть известна.

— А в Управлении известно, что уроки тракторовождения проводятся без трактора?

— Мы знаем.

Она внимательно на меня посмотрела.

Директор скрипнул стулом.

У меня, как назло, упала вилка, я стала её поднимать и снизу, из-под стола, сказала:

— Какие ж это будут механизаторы, курам на смех!..

Когда я выпрямилась на стуле, их двоих было не узнать. Они уже сидели за обеденным столом, как за письменным, и чудно было видеть под их авторитетными лицами чашки, тарелки, ложечки.

Директор хотел что-то сказать, он даже разинул рот и выпучил глаза, но она его остановила:

— Погодите, Степан Палыч. Комсорг должен знать историю вопроса.

Говорила она в нос, так что мне всё время хотелось высморкаться; мне казалось, что это станет заметно по моим глазам, и поэтому я смотрела к себе в тарелку.

Вера Фёдоровна объяснила, что нынешний выпуск механизаторов — первый и последний, больше их в училище не будет, да и возникли они, оказывается, случайно, три года назад, по недосмотру бывшего директора.

— Это профиль не ваш. Училище выпускает полеводов, овощеводов и животноводов. Я полагаю, ясно?

Всё время, пока она говорила, Степан Павлович колотил в такт каблуком по полу.

Я сказала:

— Спасибо. История мне совершенно понятна, только девочки здесь при чём? Кто-то наколбасил…

Директор шумно выпустил из надутых щёк воздух.

— Вот интересные новости!.. Девчонки устраивают безобразие, а комсорг пристраивается к ним в хвост!

В дверях показалась его жена с миской в руках.

— Отведайте свеженькой капустки.

Увидев наши лица, она тихо поставила миску на стол и пошла прочь к плите.

Я ответила, что, по-моему, шестая группа защищает свои справедливые требования, но делает это неправильным, совершенно непозволительным путём.

— Какие такие у них могут быть требования! — сказал директор. — Кормим, поим, одеваем, обуваем…

Меня разобрала обида.

— А чего вы, Степан Палыч, всё время попрекаете их куском? Хлеб, между прочим, им даёт государство. А вот трактора не даёте вы. Это большая разница… Они не телята, что можно подвязывать им банты на хвосты…

— Какие банты? — спросила Вера Фёдоровна.

— А те, что специально для начальства привязывают коровам на скотном дворе.

У директора лоб сделался бурый, у Веры Фёдоровны — белый.

Она сказала:

— Я их даже не приметила, эти банты.

— Вы, может, и не приметили, а молодёжь обо всём составляет свою точку зрения.

— Чересчур грамотные стали! — крикнул директор. — Ты сперва заработай на свою точку зрения…

— Кричать, Степан Палыч, совершенно ни к чему, — остановила его Вера Фёдоровна. — Товарищ комсорг молода, неопытна, и наш долг — разъяснить её заблуждения. Клавдия Петровна, несомненно, путает государственный подход к делу с личным. Шестая группа механизаторов в данном конкретном случае противопоставила свои интересы — общественным. Комсомолец не имеет морального права думать только о себе. Разве сотни тысяч комсомольцев, по первому зову отправившиеся на целину, не пренебрегали подчас собственной выгодой, удобствами, карьерой во имя общих интересов? Разве наши молодые полярники, рискующие жизнью на дрейфующих льдинах…

Меня стало укачивать.

Распялив глаза, я смотрела Вере Фёдоровне в рот, чтобы не обидеть её, и она на моих глазах то увеличивалась до потолка, то уменьшалась, словно я пролетала мимо неё на качелях.

Директор снова барабанил каблуками по полу.

Лучше бы уж она молчала, а он орал на меня, тогда я знаю, как отвечать; а когда мне говорят такие слова, какие произносила своим ровным голосом, в нос, Вера Фёдоровна, то я всегда немножко теряюсь, все слова в отдельности очень сильные, и картина из них получается крупная, но зато и девчонки, и я сама выходим по сравнению с этими словами, как букашки. До того я при этом становлюсь букашкой, что даже неохота руками шевелить: никто всё равно меня не заметит и совершенно никакого значения я не имею.