Он робко взглянул на Анну.

— Простите меня, сударыня. Мне… больно видеть вас такой.

Он сказал это очень тихо; он напрягал все силы, чтобы не потерять самообладание. Он увидел, что она улыбается и протягивает ему руку. Он бросился к постели.

— Анна… — простонал он, — это ты ради меня…

Он запнулся, побледнев от ужаса. Потом оглянулся и увидел, что Неккер исчез.

— Оливер… ушел? — спросил Людовик сдавленным голосом, не выпуская руки Анны.

— Да, ушел, — успокоила она его и улыбнулась ему материнской улыбкой. — Быть может, он ожидает вас в башне, государь.

Людовик присел на край постели и гладил ее руки. Глаза ее стали спокойными и прекрасными, когда он глядел на нее.

— Он приказал тебе так сделать, Анна? — спросил он.

— Нет, я это сделала по собственной воле.

Король слегка наклонился вперед.

— Ради меня, Анна, или ради него?

— Для вас, а тем самым и для него, — ответила Анна, и взгляд ее был неспокоен.

Он спросил:

— Анна, Анна, разве он и я — одно?

Внутренний трепет заставил ее закрыть глаза. Снова и снова все тот же вопрос, — это было выше ее сил. Второй раз за одну эту ночь смыкался около нее все тот же безжалостный круг. Она застонала.

— Да, Анна, да, — шептал ей на ухо Людовик, — мы — одно! Он — во мне, разве ты не чувствуешь? И он обрекает меня на муку… на такую муку…

Он в ужасе схватил ее руку.

— Анна, Анна, как ты думаешь, он хочет нас этим наказать? Разве мы грешили, Анна?

— Я не знаю… — с замиранием прошептала она и отвернула невыразимо усталое лицо. Он упал на колени перед постелью. — Анна, Анна, ты не оставишь… ты не оставишь меня? Или он хочет, чтоб ты умерла…

— Не знаю… не знаю…

Он долго молчал и не шевелился. Руки его, охватившие руку Анны, похолодели; она вновь повернула к нему голову.

Он зарылся лицом в простыню; видны были только его седые волосы; она легонько провела по ним пальцем. Теперь она была совсем спокойна.

— Я хотела бы помочь вам, государь.

Он взглянул на нее, бледный, постаревший.

— Да, — сказал он растерянно. Она провела рукой по лбу его и по глазам. Он улыбался. Она сказала совсем тихо, ласкающим серебристым голосом:

— Положите мою руку себе на глаза, вот так, и думайте… и вспоминайте обо мне в вашей башне…

Он вздрогнул; она быстро нагнулась к нему и дотронулась губами до его лица. Она прошептала:

— Быть может, я там буду сегодня, и, быть может, я не хочу, чтобы горел свет, и, быть может, нужна только вера в мое присутствие… Иди теперь, иди, и верь в спасительную ложь! Ведь это нужно… Стоит только захотеть, друг, и тебе почудится, что это я там… иди.

Она отодвинулась и улыбнулась. Он глядел на нее широко раскрытыми глазами как на чудо.

— Анна, — сказал он тихо и совсем медленно, — Анна, жена моя, и во лжи есть бог! Я попробую, я возьму тебя с собой в моей душе. И помилуй, господи, нас, грешных.

Он поцеловал ее в лоб и вышел. Она ждала, покуда не замолк звук его шагов. Когда воцарилась полная тишина, она поднялась, поборов слабость и головокружение, встала с постели и подошла, шатаясь к маленькому шкапчику.

— Он его не запер, — усмехнулась она и вынула склянку. — Он ее не унес. Он знает, что это для меня… самое лучшее без него…

Она всыпала щепотку желтоватого порошка в бокал вина и выпила:

— Какое ему дело до Анны…

Королева прожила во дворце неделю. Тихая, покорная, с всегда чуть-чуть приподнятыми, словно от страха, плечами, входила она в темное душное помещение башни и потом покидала его с ужасом в глазах, будто после дурного сна, с непрекращающимся даже днем оскорбительным звоном чужого имени в ушах. Кроме своих дам, она видела лишь этого удивительного заступника и руководителя, которого величали, как ей шепнули, Дьяволом, но который ей казался очень мягким и добрым, с глазами полными нежности и утешения. Однажды он сообщил ей, что король уехал в Тур и сожалеет, что не может с ней проститься. После этого он проводил ее обратно в ее тихую резиденцию.

Когда Оливер опять очутился с королем в его кабинете, никто из них ни одним словом не упомянул о случившемся. К делам управления, не терпящим отлагательства, и к важным политическим вопросам король приступил в таком светлом, энергичном и бодром настроении, как никогда прежде. Однако, когда по ночам король с Оливером выходили из кабинета, — обычно вместе, потому что в башне над их головами теперь никого уже не было, — и Неккер запирал дверь, Людовик неизменно произносил одни и те же слова: