– Фантастика!

– Вот те и фантастика, – улыбнулся Константин Константинович. – Поэтому медведя в Сибири всегда считали оборотнем, и если какая-то женщина объявляла, что родила от медведя – ей верили. Только младенцу всю жизнь приходилось отдуваться за разгульную мамашу и привыкать к одиночеству. Но ни мать, ни ребёнка особо не трогали, боялись. Так. Теперь, вроде бы добрались до юга.

– Там – выточенный из огромного оникса Грифон, – подсказал Александр Викторович.

– Грифон, грифон, – хмыкнул археолог. – Такой своеобразный крылатый сфинкс с туловищем льва и головой орла. Признаться, для меня самого странно, как оказался здесь грифон? Может, действует стандарт мышления? Если грифон или сфинкс, значит, обязательно Египет. Но почему? Ведь в том же Египте и Греции существует предание, что грифоны живут где-то на крайнем севере, в стране гипербореев. А занятие у них только одно: охранять золото богов от одноглазых великанов аримаспов. Больше я, к сожалению, о грифонах ничего не слыхал. Но существуют артефакты, что народ по всему земному шарику расселялся именно отсюда. То есть, наши праотцы жили в Аркаиме. Правда, мало пока известно о действительных переселенцах.

– Но и этого более чем достаточно, – успокоил его Знатнов.

– Правда? Ну, тогда приступим к западу.

– Там из красного камня птица Сирин, – напомнил Александр Викторович.

– А тебя эти символы у подножия пирамиды не на шутку заинтересовали, – снова улыбнулся Быструшкин. – Сирин, говоришь? Сириным эта птица зовётся где-нибудь в Греции или Словении, а здесь, в России, – Макошь. Это чисто сибирское имя, и нигде больше не услышишь. Птица с головой девушки! О, эта птичка многим помогла с ума сойти. В Греции где-то ютятся их сестрёнки – сирены. Слыхал? Надеюсь, помнишь, как Одиссей готов был всё на свете отдать, да и себя тоже, за один лишь поцелуй такой птички? Хорошо, что у гребцов уши заткнуты были.

Так. Одну пирамиду закончили. А до второй добраться не успеем. Во-первых, рабочие возвращаются. Во-вторых, у нас имеются только сногсшибательные умозаключения по поводу пирамиды, то есть почему? откуда? зачем? для кого? В общем, тысяча и один вопрос, на которые нет ни одного правильного ответа. Поэтому страна Десяти Городов была и будет самой таинственной точкой на планете. Скажу только, что внутри пирамиды, сложенной из камня, растёт дерево. Как в старину говаривали: «Стоит дряво кудряво, на этом дряве сусло, масло, глазам светло и всем тепло».

По преданию, дерево имеет три корня: один соединяет этот мир с небесным царством, второй – с параллельным соседним миром, а по третьему корню можно нырнуть в преисподнюю, то есть, в Тень Царства и Царство Теней. Из-под каждого корня вытекает ручей, меж которых свил себе гнёздышко змей Нидхёгг, на макушке сидит орёл, а по стволу бегает священная белочка.

– Как же орёл летает внутри прирамиды?

– Я же говорю тебе, Александр Викторович, – терпеливо принялся пояснять Быструшкин. – Это предание. Но настоящее дерево там, внутри пирамиды, всё-таки имеется. Дерево живое, ничуть не окаменевшее. Его на Востоке обычно величают Тамариском, а у нас обыкновенной Акацией. И не смотри, что на первый взгляд, деревце чахлое. Во всех странах акации уделялось особое внимание и у неё есть четыре существующих ипостаси. У нас она – жёлтая.

– Но ведь акация белая! – удивился Знатнов.

– В Европе – белая, а на Урале и в Сибири – жёлтая. Во-первых, Тамариск считают эмблемой весеннего равноденствия. Во-вторых, как символ чистоты и невинности, потому что листья сворачиваются от прикосновения человека. В-третьих, это дерево способно дать человеку бессмертие или же возрождение. И, в-четвёртых, во всех странах ветви дерева использовались во время священных мистерий. Неофит, готовый принять жреческий сан, должен был держать в руках букет цветущей акации. Если листочки не сворачивались или сворачивались медленно, значит, человек считался очищенным и готовым принять Божие благословение… Продолжим немножко позже, если успеем. Вон наши идут. Я просто не хочу при них лекцию читать.

Археологи сразу принялись хозяйничать, а один из них отправился звать к обеду Смарагда. Тот явился через несколько минут и перед накрытым столом произнёс диковинную молитву:

– Очи всех на Тя, Госоподи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовременьи: отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполнеши всякое животно благоволения. [14]

После благословления все уселись на длинные оструганные скамейки, окружившие такой же длинный стол, и принялись трапезничать. Миски и ложки к обеду здесь подавались деревянные. Знатнова это сначала удивило, но почему бы и нет? Ведь на Руси раньше никакого «люмения» или «чугуния» не наблюдалось, а из деревянной посуды вкушать даже приятнее, чем из пахнущей смертным металлом общепитовской миски.

Надо сказать, что и двойная сибирская уха ничуть не уронила достоинства русской посуды. Все уплетали её с видимым удовольствием, и на отваренную картошку с солёными грибками у многих духу уже не хватило. Все после обеда расползлись по своим палаткам, чтобы не расплескать удовольствие от трапезы.

– А вы чё? – обратился Смарагд к задержавшимся на кухне астроархеологу с московским литературоведом. – Живехонько почивать, а то к ночи не оправитесь.

– Сейчас, сейчас, Смарагд Яхонтович, – принялся оправдываться Быструшкин – Мы тут с Александром про Кешу, осьминога нашего, говорили перед обедом. Он у нас ручной и даже дрессированный. Однако иногда пошалить любит, поэтому окунуть вас обоих хотел.

– Я те дам по загривку за Яхонта. Получишь ты у меня, – пригрозил Смарагд. – А кой, бишь, Кеша? В озере который?

– Да тот, который вас обоих чуть в пруд не сволок.

– Ручной?

– Ручной, – улыбнулся Быструшкин. – Ребята говорят, нынче от всех шарахается, но у него это пройдёт.

– Ещё бы не шарабаниться! Сашка-то его оглоблей, как байстрюка оголубил. Так я думал, не выживет.

– Выжил, слава Богу! – перекрестился Константин Константинович.

– Вот и ладно. Не кожильтесь туто-ка. Всем почивать!