Узник закусил губу. Любой способ защиты таил в себе новые опасности. Отрицая, что он чей-либо шпион, он тем самым попадал в ловушку. Ведь, если выяснится, что за ним нет никакой определенной силы, ветер попросту унесет его, как увядший листок. Возможность сопротивления как раз и давали смутные догадки, окутавшие его возвращение.

– Следовало бы подождать с дознанием, пока не придет кардинал Скалья, – сказал иезуит.

Тем самым автократу снова напомнили о необходимости строго соблюдать процедуру. Однажды подписанный им документ, отданное распоряжение становились законом которому впоследствии он и сам должен был подчиняться! Благодаря этому знатоки протокола, этикета и всех прочих правил, Муций и государственный секретарь, постоянно создавали такую ситуацию, при которой папе оставалось все меньше свободы для принятия собственных решений. Перенося на чиновников исполнение своих распоряжений или осуществление постановлений конклава, он тем самым постепенно утрачивал абсолютную власть. Руководимый неведомо кем, аппарат управлял папством от имени папы и вместо него, нередко вопреки его желаниям, и это временами вызывало у него необузданную ярость.

– Допрашивали прислугу бывшего архиепископа? – Урбан VIII попытался нащупать слабое звено в сложной системе иезуитов.

– Еще бы! – не без удивления ответил патер. – Глупый, однако, народ! Ничего важного сообщить они не могли. Но у нас в руках два монаха, сопровождавшие архиепископа из Сплита в Англию.

– Они сознались?

– Ждут… – Великий инквизитор был застигнут врасплох.

– Ждут? Ловко, – папа поспешил воспользоваться недосмотром своего главного надзирателя, – а чего? Последнего причастия? Немедленно привести!

Комиссарий Священной канцелярии прибыл, когда неожиданный ночной посетитель уже поднимался на верхнюю террасу Замка святого Ангела; разъяренный доминиканец приказал не оставлять больше закоренелого еретика в покоях для подследственных, но немедленно перевести его наверх, в настоящую тюрьму, причем тут же, в присутствии папы. Монахи и охранники поволокли Доминиса выше, туда, где до тех пор ему не доводилось бывать. В мощеном дворике, мокром и скользком после недавнего дождя, царила непроницаемая тьма. Шум шагов и отрывистые голоса доносились откуда-то снизу, из подвалов под зубчатым венцом крепости, где находилась Палата пыток; однако Доминиса повели в другую сторону, откуда из-под помпейских терм папы Климента VII вел ход к камерам узников.

Итак, думал полуослепший старец, обливаясь холодным потом, он попал именно туда, куда всю жизнь боялся попасть. Вплоть до самых последних ступенек в каменный мешок он надеялся, что тюремщики сжалятся. Это были надежды, которыми присущий человеку инстинкт пытался защищаться от возможности быть погребенным заживо.

– В камеру Джордано Бруно! – донесся сверху голос комиссария, и немилосердные стражи толкнули Доминиса дальше. Еле держась на ногах, он ковылял по тесной и кривой галерее, пока они не достигли места, которое сохранило память о несчастном поэте вселенной. Двери здесь, собственно, уже не было. Безмолвные доминиканцы заставили своего узника опуститься на колени и на четвереньках вползти через узкое отверстие в новое жилище; железная заслонка захлопнулась. Он оказался в каменной могиле, куда не было доступа надежде.

Должно быть, галерея тянулась дальше, в подвал для пыток, поскольку оттуда неслись крики и вопли. Горько пожалел Доминис о своей прежней конуре, где он мог хотя бы слышать шаги солдат и монахов-доминиканцев на спиральной лесенке. Теперь к одиночеству присоединится еще одна пытка, самая ужасная, – близость страшного подвала. В дробном перестуке деревянных сандалий доминиканцев он различил легкие шаги еще двоих людей, шедших босыми. Должно быть, ученики ею были на исходе своих сил, когда их сунули в одну из соседних нор. В каменных нишах огромного мавзолея заживо гнили закованные в железо люди, которым не было доступа даже в тесный закоулок, где инквизиторы вели дознание; если же случалось, что ослепших узников выводили на трепетный свет, то это означало только, что своей мертвеющей рукой они привели сюда кого-то еще. Бремя вины придавило старого учителя. Проповедь истины в эту эпоху – гибельное занятие. Восторг и жажда познания увлекли юных монахов из их тесного ущелья в подножиях Мосора, где они мирно прожили б свой век, пусть даже в нищете, если б случайно янычары не посадили их на кол как папских шпионов. Он же с абсолютной надежностью доставил своих учеников в самые нижние круги Дантова ада; и если оглянуться на прошлое, то окажется, что его извилистая тропинка никуда вовсе и не могла привести. Но он-то должен был это понимать с самого начала, прежде чем стал учить. Редко удавалось истине победить зло, обычно она приносила погибель своему защитнику. Отворив ученикам двери в храм запретной науки, он привел их к краю пропасти, по которому близорукие и довольствующиеся малым проходили удачно, а они пошатнулись. Не наступила еще пора выплакать в глухой тишине весь свой ужас, возможно, подобная минута никогда не наступит. Следовало раньше, как, впрочем, и теперь, молча пасть ниц перед всемогущими негодяями, но и это может оказаться недостаточным. Сызмалу внушали ему наставники, как надо читать молитвы, заучивать изречения апостолов и восхвалять римского первосвященника. И хотя питомец иезуитов сопротивлялся тому, что считал пасилием, но то была испытанная мудрость поколений, лишь постигнув которую можно было вступать в жизнь. А что он дал своим ученикам? Иллюзию, которая в конце концов вдребезги разбилась о каменные стены.

Крики становились все более громкими и невыносимыми. Теперь Доминис узнал голос. О господи милосердный, ведь это кричал Иван. Слышно было, как натужно скрипел ворот. Голос его ученика, искаженный нечеловеческой болью, по-прежнему самый милый, призывал учителя: «Dorainis salvator!» [48] Как жутко он выкрикивает в лицо своим мучителям: «Dominis salvator!» Юноша умирает с ого именем на устах, а он, его наставник, корчится на полу, немощный и отчаявшийся…

Возбужденный комиссарий рассказал подоспевшему Скалье о нечаянном визите папы. О чем тот беседовал с Марком Антонием, осталось тайной, однако всем бросилась в глаза необыкновенная гневливость Маффео Барберини, который после этого свидания пожелал лично присутствовать на строгом дознании учеников еретика в Палате пыток. В Театральном дворике под ногами расползались лужицы, было сумеречно, по хмурому небу бежали низкие облака. Отовсюду неслись крики и стоны. Суета в крепости продолжалась и после визита первосвященника. Утомленные допросами в Палате пыток доминиканцы вылезали из подвала, а невыспавшегося инквизитора комиссарий. Священной канцелярии повел в противоположную сторону, к двери под помпейскими термами, где находились камеры для самых закоренелых преступников.

С отвращением шел кардинал из Бахусова сада в Замок святого Ангела. Пусто было в душе у него, и пусто было вокруг. Эту пустоту напоминанием о пережитых муках нарушило появление обвиняемого. Впервые встречались они в низком и мрачном пыточном застенке под Театральным двориком. В одном углу этого подвала стояло деревянное колесо, в другом – скамья с испанскими сапогами, в третьем – находился выложенный кирпичом очаг, повсюду лежали какие-то тиски, сверла, бичи, гвозди, разной формы сосуды неведомого назначения. Возле самого входа зияла ниша, куда привязывали человека, чтобы пытать его по способу древних китайцев равномерно падающими на голову каплями воды. Посредине заваленного отвратительным инструментом помещения стояло красивое климентинское кресло. Паж, которым в первую очередь обзавелся бывший аскет, принес из салона Климента ренессансный подсвечник и поставил его на доску костодробилки. Трепетные язычки пламени, медленно утопая в восковых чашах, уступали дождливому утру, блеклый свет которого проникал из коридора. Обессиленный кардинал, успевший накинуть роскошный пурпурный плащ, не смотрел на обвиняемого. Дознание его больше не волновало. Он достиг того предела, за которым все становилось обыденным и бессмысленным. Его утомленный взгляд отдыхал лишь на изящных изгибах подсвечника, который удерживали, слившись в объятии, позолоченные фигуры Адониса и Афродиты. Красота этой группы была совершенной, гармоничные пропорции и строгие формы изумительно соответствовали друг другу. Смысл жизни был утрачен навеки, и обрести его вновь было невозможно, поэтому пассивному созерцателю оставалось теперь лишь наслаждаться прелестными изображениями, удивительным образом ожившими в нежнейших переливах утреннего света.