Шрифт:
– …и потому дошел до Замка святого Ангела. Это, пожалуй, единственно правильная позиция.
– · Обладай вы великодушием…
– …мы отпустили бы тебя играть роль посредника, – насмешливо заметил кардинал; теперь он был в роскошной мантии и в красной шляпе на голове, – для ободрения прочих отступников?
– Европа вытоптана копытами… Орды всадников под знаменами истинной веры мчатся, сметая все на своем пути… В дыму пожара мне явилось…
– Pax mundi?
– Да, мир в мире! – согласился узник с хранителем католического единства. – Этот завет родился в катакомбах, в судилищах римских императоров. Вера принимает крест мученичества, а церковь взяла в руки императорский скипетр…
Выражение лица Скальи не побуждало к дальнейшим разъяснениям, да и сам он изнемогал от бесконечного углубления в прошлое. Мокрая рубашка липла к телу, пот заливал глаза, мешая смотреть. Из жара бросало в холод. Зубы стучали, в глотке пересохло, тряслись и дрожали кости – и дрожь эта шла изнутри. Доминис уже едва понимал, что твердил ему в ухо инквизитор:
– Святители мертвы. На их костях воздвигнут Рим. Наследие поддерживает одна вера, один завет.
– Такая церковь… хозяйка душ и имущества людского… создает рабство, порождает бунт, схизму, распрю…
– Пусть будет так! – воскликнул упрямый кардинал. – Пусть будет схизма, узурпаторы престола, пусть будет рабство, бунт, анафема!
– Пусть будет?
– Я признаюсь тебе наконец. – Скалья понизил голос до шепота, словно исповедуясь. – Твое нападение на папство возвратило мне веру. Собственно, то, что было во мне раньше, не являлось верой, но равнодушием невинности. Твоя ересь открывает мне смысл моей жизни. Вот на чем мы стоим! Так и будем стоять!
– Ваша опора – крепостные стены, пьяная солдатня, застенки, могилы…
– Пытка! – крикнул от дверей комиссарий Священной канцелярии. – Закоренелый еретик!
– А ты нашел ход в Аркадию, писатель? – нахмурившись, спросил инквизитор. – Чтобы навеки сокрушить панский престол? Чтобы разделить веру и власть? И предоставить пароды их собственной судьбе и собственной воле? С этим ты возвращаешься в Рим, посредник? А чем ты гарантируешь, что в твоих общинах не воцарится еще более фанатичная тирания? Все-таки лучше один папа, чем сотня их или целая толпа. За всеми твоими книгами стоит возмущение лишь одной, варварской провинции. Вот где: корпи твоих сомнений. И корни всего!
Доминис дрожал от студеного ветра, вечного господина коридоров и казематов Замка святого Ангела. И красные языки пламени в руке комиссария тоже изнемогали, ветер то прижимал их книзу, то вздымал ввысь. Черно-белые доминиканцы угрожающе окружили узника, а озаренное светом колеблющихся свечей суровое лицо их вдохновителя предвещало нечто неслыханное. Доминиса все сильнее и неудержимее сотрясала дрожь. Целый месяц он боялся костра, теперь замерзает па ледяном сквозняке. Какая стужа! А он, обнаженный, стоит перед окаменевшим стражем Рима.
– Ты хочешь, кардинал, навсегда отдать эти несчастные области во власть провинциалов святого ордена? О вы, римляне! Жестокие и немилосердные!.. Неужто вы не слышите пророчеств, сотрясающих воздух? Они возвещают о гибели нового Вавилона! Вавилона, где позабыт язык человеческий…
Пророчество, о котором он говорил в Сплите, ожило в душе смятенного еретика. Новый Вавилон! Лихорадочный взгляд искал выход, который Скалья закрыл одним решительным словом:
– Для Рима твое христианство означает самоуничтожение.
– Выходит, нет мира между нами и вами?
– Есть! Pax Romana! [72]
– Вы хотите сохранить мир таким?
– Наверху, в зале, – инквизитор указал на панские покои, которые нельзя было видеть из подвала, – пана Урбан Восьмой договаривается о сооружении пушечной мастерской. Да, да, в этой крепости не хватает еще пушечной мастерской. Она дополнит гармонию в Замке святого Ангела.
– Пушки? Пушки… – Голос Доминиса был едва различим, лихорадка пожирала его. – Последний оплот веры… Давно… все началось с мастерской. А до каких пор… до каких?
72
Римский мир! (лат.)
– Пытка! – приказал комиссарий Священной канцелярии.
Вслед за главой доминиканцев спускались в подвал монахи в черных плащах поверх белых мантий. Лица их были скрыты капюшонами, дабы пи одна человеческая черта случайно не пробудила в мученике ложной надежды. Приказ комиссария и приход доминиканцев возвещали конец. Высказав все, Скалья с мукой отошел от старика, забывшегося в лихорадке своих последних видений, слепого и глухого ко всему, что окружало его наяву. Больше нечего было сказать, и Скалья лишь смог выдавить себе в оправдание: