Въезжаем на городскую окраину. Слева — длинная степа из слоистого камня, за нею высокие деревья, между которыми проглядывают крыши и окна симпатичных, европейского типа домиков.

— Дачи торговцев, — коротко поясняет Павленко. — Ничего себе живут, а?

Через несколько минут попадаем в лабиринт улочек старого города. Привычная в Афганистане и все-таки каждый раз угнетающая картина бедности. Стоит на грязных холодных камнях босоногий мальчишка в неописуемом тряпье, греет озябшие руки под мышками. Согнувшись, перебегает дорогу черная бесформенная фигура, лицо замотано — значит, женщина. Беседуют у дукана четверо мужчин. Одеты в короткие, до щиколоток, матерчатые штаны, в длинные незаправленные рубахи — их называют здесь «камис», головы обмотаны некогда белыми полотнищами. Обуты в галоши на босу ногу. Народу на улочках непривычно много. Видно, что люди возбуждены, чем-то серьезно обеспокоены.

Выбираемся закоулками на главную дорогу, едем к штабу афганской дивизии. Часовые разожгли у шлагбаума костер, греются, кутаются в широкие серо-коричневые шинели. Выходит из будки дежурный офицер, козыряет, приказывает пропустить. Едем по асфальтированной аллее, оставляя справа то ли стадион, то ли плац с трибунами. Сейчас на нем горбятся два транспортных вертолета — куда улетишь в такую погоду! Перед зданием штаба — неожиданная встреча: на постаменте застыла родная тридцатьчетверка — танк Т-34.

В штабных коридорах сумрачно, сыро. Тускло горят немногочисленные лампочки без плафонов. Комнатка перед кабинетом комдива полна народу. Большинство одеты в серые курточки и такие же брюки. Расселись вокруг печки, пьют чай.

Поздоровавшись, заходим к комдиву. Ему лет пятьдесят, сухопарый, высокий, волосы аккуратно зачесаны на пробор. Неплохо говорит по-русски.

Павленко просит ввести в обстановку.

— Сразу очень трудно, — шутит комдив. — Приглашаю пока пообедать.

Снова идем полутемными коридорами. Попадаем в большой зал со сценой. Похоже на клуб. Высокие окна занавешены, справа от входа — батальная картина: ползут неуклюжие танки, их пушки извергают желтый огонь в спину убегающим врагам, за танками идут в атаку афганские солдаты, среди них крупным планом — девушка-воин. От низкой, тоже разрисованной батальными сюжетами сцены тянется через зал длинный составной стол. На нем узкогорлые бутылки с водой, вилки, столовые ложки, несколько краснокожих апельсинов.

Комдив приглашает к столу. Солдат приносит блюдо рассыпчатого риса и жестяную тарелку с кусочками мяса.

За едой разговаривать не принято, обедаем молча, потом возвращаемся в кабинет комдива, где уже приготовлен чай, расшурована обложенная цветными камнями печка.

— Я рад нашей встрече, — улыбаясь, говорит комдив. — Как чувствует себя мой друг…? — называет фамилию нашего командира.

— Спасибо, он чувствует себя хорошо, — со столь же учтивой улыбкой и тоже неторопливо отвечает Павленко. — Просил передать вам дружеский привет и узнать, как идут ваши дела.

На подоконнике зазвенел полевой, спрятанный почему-то за ширму телефон, комдив извинился, взял трубку. Разговаривая, достал из пачки сигарету, прикурил от изящной серебряной зажигалки.

Сообщение, видимо, было хорошим, и, положив трубку, комдив заговорил по существу дела.

— Мы, афганцы, не любим спешить. Если приходит гость, мы приглашаем кушать. Но сообщу одну тайну: я ждал вот этого звонка. Теперь буду вам говорить хорошие новости.

Достав из выдвижного ящика стола карту, комдив рассказал об утреннем осложнении обстановки, о принятых мерах, которые, как только что подтвердил звонок, оказались действенными. Связь тоже восстановлена, чем Павленко незамедлительно воспользовался.

В штабе афганской дивизии познакомились с подполковником Владимиром Тимофеевичем Добышем. Он провел тут не один день, уверяет, что кое-чему, особенно действиям в горах, у афганцев можно и поучиться.

Самая большая проблема для афганской армии, говорит Добыш, это проблема малой грамотности, в подтверждение называет несколько цифр за первый после апрельской революции год. Из тогдашних призывников дивизия получила 3326 совершенно неграмотных. Среди солдат, уволенных в запас в течение того же года, 2996 человек уже умели читать и писать. На дивизию было 170 букварей — маловато, конечно, но где взять больше? Занятия по ликвидации неграмотности проводились два раза в неделю по два часа каждое — это, учитывая служебную и боевую нагрузку, немало.

Спрашиваю Добыша о самом впечатляющем за первые недели пребывания в Афганистане, и он вдруг расстраивается:

— Дети. Конечно же, дети. Жалко их — ну просто слов нет. Голенькие, босые, по снегу бегут — попрошайничают. Недавно с полевого хлебозавода хлеб на грузовике везли, а в горах тяжело ехать — мотор перегрелся, остановились у какого-то селения. Я старшим в машине ехал, а водителем был таджик, у них язык с афганским похожий. Детишки из домиков выбежали, обступили нас. Гляжу: мой таджик одного паренька на руки поднял, спросил что-то, а потом заплакал и в кузов полез. Достал оттуда несколько буханок, ребятишкам роздал — они их по кускам разорвали. Еще одну буханку, целую, мой таджик дал парнишке, с которым разговаривал. Малец буханку к животу прижал, сложился, как перочинный ножик, так что голова где-то между колен оказалась, и бежит, спотыкается: ведь дороги-то впереди не видит. Даже не подумал малец, что мог еще чего-нибудь получить. Я водителя не ругал, поинтересовался только, чем его этот мальчишка пронял. «Спрашиваю — почему грустный? Потому что живот болит. А живот почему болит? Потому что давно не кушал…»

После этого воспоминания Владимир Тимофеевич подозрительно быстро отвернулся и ушел в соседнюю комнату звонить. Вернулся минуты через три, деловой и спокойный:

— Если командир не возражает, концерт откладывать не будем: артисты могут приехать хоть через час.

Афганский комдив не возражал, послал своего начальника политотдела оповестить народ — благо, к штабу дивизии стянули на время событий несколько батальонов, после чего Добыш еще раз созвонился с ближним советским подразделением, откуда должна прибыть солдатская самодеятельность. Мы с Павленко посовещались и решили остаться на концерт, возможность такая была.