— Госпожа баронесса, я весьма польщен оказанным мне доверием… — с важностью начал он.

— Пожалуйста, не называйте меня так! — прервала я его.

— Ваше доверие, сударыня, — поправившись, продолжал он, — обязывает меня быть чистосердечным. Против барона выдвинуты очень серьезные обвинения. Он уличен в подлоге, растратах и прочих злоупотреблениях. Вот до чего доводит пагубная страсть к картам и расточительство.

(Кстати, как я узнала потом, моралист тоже отъявленный картежник и сам, говорят, занимался темными делами.)

— На какую же сумму ему предъявлен иск? — спросила я.

— О, на очень большую! Кажется, что-то около полумиллиона гульденов. Но с какой стати вы должны разоряться из-за афериста, по заслугам осужденного на длительное тюремное заключение. Честь его погублена навсегда, ее уже не спасти.

— Он обманул меня, и я потребую развода! — воскликнула я.

Адвокат пожал плечами.

— Не так-то это просто, во всяком случае, сейчас затевать дело о разводе преждевременно… Молачек пользовался нехорошей репутацией, в Австрии всем было известно, что он — темная личность, как же вы могли этого не знать?

— Я присягнуть готова…

— Присяга жены не принимается в расчет.

— А как же граф, гофмейстер двора его императорского величества?.. Ведь он поручился за него, с тем и приезжал к нам во Львов… Человек, занимающий такое высокое положение…

— И с высоких постов слетают, — бесстрастным тоном заметил адвокат. — Возможно, его тоже привлекут к суду.

Я пришла в полное отчаяние.

— Умоляю вас, похлопочите, чтобы меня не таскали по судам и разрешили уехать из этой проклятой Вены, — ведь еще месяца нет, как мы женаты. Я знать не желаю этого мерзавца!

— Он женился на вас, по-видимому, только ради денег, — невозмутимо заметил адвокат, — так как уже давно лишился кредита…

Тут у меня молнией промелькнула страшная мысль: я вспомнила, что перед отъездом отдала барону на сохранение свои драгоценности. Я позвонила горничной. Лицо адвоката, за минуту перед тем совершенно бесстрастное, выражало крайнюю степень любопытства.

— Где моя шкатулка с бриллиантами? — спросила я вошедшую Юльку.

— Вы отдали ее барону…

Адвокат ухмыльнулся.

— Ступай и сейчас же принеси ее!

— Какова стоимость ваших украшений? — обратился он ко мне.

— Одни только бриллианты стоили не меньше пятидесяти тысяч гульденов, и примерно половину этой суммы остальное.

— Тогда бесполезно искать их, считайте: они для вас навсегда потеряны, — сказал адвокат и сочувственно вздохнул. — Я слышал, будто барон, желая отделаться от докучливого кредитора, продал ювелиру драгоценности как раз за такую цену.

Юлька вернулась, держа в руках пустую шкатулку, которую она обнаружила под столом. Пропали мои драгоценности…,.

— Я подам на него в суд!

— Конечно, это ваше право. — Адвокат улыбнулся. — Но в таком случае вы выступите с обвинением против своего мужа… И ему прибавят еще несколько лет к и без того большому сроку.

Юзя, милая, я больше не в силах писать!.. Пожалей хоть ты меня, несчастную. Моя участь достойна сострадания… Приезжай, если можешь… Разочаровавшись во всем, я верю в твою дружбу.

Твоя Серафина

Вена, 26 декабря

Получила твое письмо; ты пишешь: у тебя болен ребенок, поэтому ты не приедешь. Не оправдывайся, пожалуйста, я верю, что ты искренне сочувствуешь моему горю.

В канун рождества мы делились с папой вместо просвирки нашим горем. Вместо веселых колядок под окнами раздавалась грубая брань. Я словно обезумела. Отец еще не оправился от болезни, он едва передвигает ноги, и я должна еще утешать его. А кто меня, бедную, утешит, пожалеет?..

Я то виню в своих бедах жестокую судьбу, то внемлю внутреннему голосу, который говорит мне: «Ты сама во всем виновата!» Почему же тех, кто грешил не в пример больше меня, не постигла кара, больше того, — у них репутация чуть ли не святых? А я обречена на позор за чужую вину? Скажи, есть ли справедливость на свете?!

Не надо, не отвечай, я слышу ответ… не из твоих уст… Мне слышится в звенящей тишине приговор: «Им простились прегрешения, ибо они любили, а твое сердце не знало любви». Неправда! Это клевета… Я любила Стасика!