XVII. Великий визирь Сади-Раман-паша

Мы оставили Сади и Зору в ту минуту, когда они проникли в тесный и отовсюду загороженный двор таверны и когда адмирал и его сообщники уже торжествовали свою победу. Но когда вся толпа со свечами и фонарями двинулась во двор, чтобы излить свое бешенство на пленников, двор был пуст. С дикими криками бросились полупьяные сообщники адмирала обыскивать все закоулки двора, но их поиски были бесплодны. Наконец небольшая дверь в углу, о существовании которой они забыли, объяснила им исчезновение пленников. Это привело их в бешенство, и они бросились в дверь, думая найти убежавших, но вместо Сади и Зоры они встретили нескольких полицейских, при виде которых более благоразумные и менее пьяные обратились в бегство. Но адмирал и два его матроса продолжали шуметь, кричать и пытались сопротивляться. За это они были арестованы, что, впрочем, случилось с адмиралом не в первый раз. Сади и Зора вернулись домой поздно вечером довольные, что так счастливо избавились от грозившей им опасности. Это была та самая ночь, когда произошла в опере описанная нами выше сцена между Сарой Страдфорд, маркизом, герцогом и маршалом. На другой день Сади решил больше не пытаться раздобыть бумагу под номером семьсот тринадцать и ехать в Константинополь, так как его уже ничто больше не удерживало в Лондоне. В то же утро он сделал последний визит герцогу Норфольку. -- Чем могу я быть вам полезным, благородный паша? -- спросил герцог после обычных приветствий. -- Я люблю действовать открыто, герцог, и поэтому я прямо спрошу у вас, какую позицию займет Англия в случае войны. Мне поручено узнать, как будут действовать Франция и Англия, если не останется никакой возможности избежать кровопролития. Герцог с удивлением взглянул на Сади. Тот спрашивал ни больше ни меньше, как о содержании бумаги под номером семьсот тринадцать. -- Э, любезный паша, -- засмеялся герцог, -- кажется, вы такой искусный дипломат, что умеете пользоваться даже услугами дам для достижения своих целей. Поздравляю вас, тем более, что дама, о которой идет речь, так же умна, как хороша и любезна. Последнее, конечно, верно только тогда, когда она этого хочет. Разве вы не узнали через нее то, о чем вы теперь меня спрашиваете? -- Нет, ваша светлость! Я действую прямо и никогда в этом не раскаивался. Этим путем можно достичь многого! -- И вы достигли многого, как я вижу, так как поручение, подобное данному вам, не возлагается на первого встречного. Накануне вечером Сара, выходя из своей ложи, потеряла копию бумаги под номером семьсот тринадцать, и поэтому содержание ее действительно не было известно Сади. Но как бы в вознаграждение за эту неудачу герцог Норфольк сообщил молодому паше некоторые сведения о планах Англин относительно будущих событий. В свою очередь, Сади уверил герцога, что, вернувшись, он приложит все усилия, чтобы добиться издания новых законов и принятия мер для предупреждения кровопролития. От герцога Сади поехал к Зоре и, простившись с ним, в тот же день оставил Лондон. Между тем в Турции все больше и больше усиливались беспорядки и смута. Султан Абдул-Азис потерял голову, стал слушать самые нелепые советы, и этим он еще больше ухудшал положение государства. Софты возбуждали народ, и толпы черни ходили по улицам Константинополя с криками: "Долой великого визиря!". Оружейников буквально осадили покупатели. Даже старые ружья и ржавые сабли -- все раскупалось нарасхват. Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди казался фанатичным софтам не очень энергичным, и они громко требовали его низложения. Положение дел становилось невыносимым. Войска набирались и вооружались с лихорадочной поспешностью. В такое-то время вернулся Сади из Лондона и тотчас же отправился в Беглербег, чтобы доложить султану о результатах своей поездки. Успех, увенчавший усилия Сади, произвел сильное впечатление на упавшего духом султана. Когда в заключение Сади сообщил мнение герцога Норфолька о необходимых переменах и улучшениях, Абдулу-Азису пришла в голову неожиданная мысль. -- Ты не только оказал мне новую важную услугу, так успешно исполнив данное тебе поручение, по и высказал благоразумные мысли, которые я вполне разделяю. За успешное исполнение поручения я награждаю тебя орденом Османие с бриллиантами, что же касается мыслей, то я поручаю тебе обработать их и изложить на бумаге как можно скорее. Теперь я нуждаюсь в благоразумном, опытном советнике, который ясно видел бы положение и нужды государства. Новое возвышение Сади снова возбудило зависть при дворе. Завистники ие могли простить ему его быстрого возвышения, хотя он и был обязан этим только своим заслугам. Но он не обращал на это ни малейшего внимания и, не теряя ни минуты, принялся за работу, порученную ему султаном. Дело шло о необходимых переменах во внутреннем управлении, об уравнении в правах всех подданных султана, о средствах к прекращению восстаний, принимавших все более и более угрожающие размеры. Дни и ночи работал Сади, не зная усталости, наконец его проект был готов и представлен на рассмотрение султана и министров. Всякий, знакомый с обычаями Турции, конечно, не будет удивлен, узнав, что предложения Сади вызвали у министров целую бурю негодований и возражений и даже ненависть к их автору. Но султан нашел проект заслуживающим внимания и исполнимым и назначил Сади великим визирем. Таким образом Сади достиг высшей степени почестей. Но вместе с его возвышением увеличивалась и опасность. Зависть сделалась скрытой, но от этого еще более опасной. Поэтому его друг Гассан не проявил большой радости, узнав о его новом назначении. -- Я знаю, что ты хочешь сказать, Гассан, -- сказал Сади, заметив печаль Гассана, которым овладело смутное предчувствие близкого несчастья. -- Ты думаешь, кто высоко поднялся, может низко упасть! Но не бойся! Тому нечего опасаться, кого воодушевляет желание блага для своей родины, кто готов всем для нее пожертвовать! -- Так ты думаешь, надеешься! Но сама эта уверенность в успехе твоего справедливого дела и погубит тебя! Ты знаешь, что тебя давно уже преследует зависть! Ты знаешь бесчестные и своекорыстные намерения министров Гуссейна-Авни-паши и Рашида-паши. -- Тем более я буду остерегаться их и защищать отечество от опасности, которой грозит ему исполнение их планов. -- Все-таки я боюсь за тебя, Сади! Еще есть время! Ты еще можешь отступить. Не дай блеску почестей ослепить тебя, он влечет тебя на край гибели! Послушай меня! -- Не трать напрасно слов, друг мой! Мое намерение неизменно. Я не могу отказаться от милости султана! -- Я не поздравляю тебя с новым повышением, Сади! Теперь настали тяжелые дни. Тебе не преодолеть всех трудностей, которые будут преграждать тебе путь. Последний раз прошу тебя, остановись! Чтобы держаться в этой стране и при этом дворе, надо быть опытным в интригах и заговорах! -- Довольно! -- прервал Сади своего друга. -- Было бы трусостью отступить теперь. Теперь-то, во время испытаний, и надо доказать свою любовь к отечеству и свое искреннее желание служить всеми силами его благу. Мое решение неизменно! Я охотно принимаю на себя огромнейшую ответственность, связанную с моим высоким положением. И я надеюсь на твою помощь, Гассан! Ты мой старый, мой единственный друг, ты будешь предостерегать меня, когда увидишь, что я вступил на ложную дорогу или сделал какую-нибудь ошибку! Однажды утром, спустя несколько дней после этого разговора, слуги доложили Сади о том, что его хочет видеть какая-то девушка, которая уверяет, что она принесла великому визирю важные известия. Сади тотчас подумал о несчастной дочери галатской гадалки, которую он вместе с Гассаном когда-то хотел спасти. Он приказал впустить девушку. Предчувствие не обмануло Сади, на пороге действительно показалась Сирра, Черный гном, казавшаяся еще меньше ростом и безобразнее, чем прежде. При виде Сирры перед глазами Сади невольно встал образ Реции. Сирра напомнила ему о его преступной забывчивости. -- Наконец-то я нашла тебя, благородный паша, -- вскричала Сирра, падая на колени. -- Теперь ты можешь выслушать меня! Помоги мне! Случилось великое несчастье, и только ты один можешь помочь! -- Говори, что привело тебя сюда? -- Несчастье с Рецией! О, господин! Помоги той, которая тебя так верно и горячо любит! Не дай ей погибнуть! -- умоляла Сирра своим мягким, проникающим а душу каждого голосом. -- О, теперь, когда я нашла тебя, я уверена, что ты не оставишь в несчастье бедную Рецию! Ты не можешь ее оставить! Голос совести говорил Сади то же самое, и он стоял бледный и неподвижный. -- Ты говоришь про Рецию, дочь Альманзора? -- спросил он наконец. -- Да, господин, про твою жену!.. И про твоего ребенка! -- Ребенка? -- спросил Сади дрожащим голосом. -- Где же теперь Реция? В эту минуту он почувствовал всю тяжесть своего проступка. -- О благородный паша! Великое несчастье случилось с Рецией и ее ребенком, который был ее единственным утешением. Но в твоей власти исправить все. Твоя могущественная рука может защитить и освободить их. -- Но скажи же, где Реция? Где ребенок? -- Несколько дней тому назад дочь Альманзора вместе с ребенком нашла убежище в маленьком домике моей матери в Галате. Это бедная и тесная хижина, по Реция думала, что она будет в ней в безопасности до твоего возвращения. Но в одну ночь случилось ужасное несчастье. Двое каких-то людей прокрались ночью в дом, похитили Рецию, а меня связали и вместе с ребенком оставили в доме. -- Кто же были эти дерзкие разбойники? -- Была темная ночь, и я не могла их видеть, но я не сомневаюсь, что ее взяли рабы Бруссы. -- Стамбульского торговца рабами? -- Его яхта проплывала накануне мимо нашего дома, и он смотрел на Рецию, стоявшую на балконе. О, это наверняка были его люди! -- Но где же ребенок? -- О, не гневайся на меня, благородный паша, ребенка у меня украли! -- Значит ты не берегла его! -- Нет! Я берегла маленького Сади как зеницу ока! О господин! Это твой живой портрет. Аллах написал на его лице, что он твой сын! Я не спускала с него глаз... -- И все-таки его у тебя украли? -- прервал Сади. -- Выслушай, как это случилось, и потом суди меня, благородный паша! Когда Реция была похищена людьми Бруссы, я осталась связанная на полу, только к утру удалось мне развязать веревки. Я взяла тогда плакавшего ребенка и прижала его к своей груди, плача от горя. Прошло уже много времени, и было поздно гнаться за похитителями. Поэтому я пыталась сначала успокоить ребенка. Сначала он все требовал мать и отталкивал меня прочь... -- И ты ничего не узнала о судьбе Реции? -- Нет, ничего! Спустя несколько дней я воспользовалась минутой, пока Сади спал, и побежала в город, чтобы отыскать Бруссу. Но я не нашла его и ничего не узнала о Реции. Тогда я поспешила домой. Не более двух часов была я в отсутствии, но когда вернулась, ребенка уже в доме не было. Я искала его повсюду, в отчаянии думая напасть хотя бы на след похитителей, но все было напрасно. В это время я услышала о твоем приезде и поспешила к тебе, чтобы просить о помощи! О, не гневайся на меня, благородный паша! -- Я нисколько не сержусь на тебя, хотя меня очень печалит, что мой сын больше не у тебя и ты не можешь отдать его мне. Ступай домой! Я приложу все усилия, чтобы отыскать Рецию. Будь уверена в моей вечной благодарности за любовь, которую ты питаешь к моей несчастной Реции! Но я вижу, ты бедна! С этими словами Сади взял со стола кошелек с деньгами. -- Я пришла сюда не за тем, чтобы требовать награды, благородный паша, -- сказала Сирра. -- Не для того спешила я к тебе! Ты и Гассан-бей, вы оба спасли мне однажды жизнь и этим заплатили мне за все мои услуги тебе! Моя любовь к Реции не нуждается в вознаграждении! -- Все-таки возьми хоть эту небольшую сумму! -- настаивал Сади, протягивая кошелек Черному гному. -- Постарайся напасть на след ребенка. Если тебе понадобится для этого помощь, ты только скажи мне! -- Лучшая награда за мои труды -- это твое обещание отыскать Рецию, твою несчастную жену! Да поможет тебе Аллах! С этими словами Сирра вышла. Сади задумчиво глядел ей вслед. Слова этого несчастного, изуродованного создания еще звучали в его ушах. Сколько чистой, верной любви, готовой на всякие жертвы, скрывалось под этой грубой оболочкой! Что он сделал? Он покинул Рецию и забыл о ней, ослепленный стремлением к славе и почестям. Он был богат и знатен, наслаждался счастьем, а она, его жена, терпела нужду и лишения. Где она теперь? Где она страдает? Где возносятся ее стоны и жалобы к престолу Всемогущего? Где ломает она в отчаянии руки, разлученная со своим сыном, со своим единственным сокровищем и утешением! Сади позвал одного из слуг и велел ему привести тотчас же Бруссу, торговца невольниками. Не прошло и четверти часа, как Брусса входил уже в дом нового великого визиря Сади-Рамана-паши, гордый и счастливый, что и этот сановник будет принадлежать к числу его клиентов. Брусса не сомневался, что Сади хочет пополнить свой гарем его рабынями. Его круглое лицо сияло при мысли о громадной наживе. -- Ты -- Брусса, торговец рабами? -- спросил Сади, увидев его. -- Да, могущественный повелитель и паша! Бруссой зовется тот, кому выпало неслыханное счастье узреть твою высокую особу! -- С такими словами обращаются только к султану, нашему повелителю! -- отвечал Сади, с презрением слушавший низкую лесть жадного торговца. -- Что за женщины находятся на твоем рынке? -- Окажи моему роду высшую милость, благородный паша, и осчастливь своим посещением мой рынок. Высшие сановники не брезгуют смотреть на моих несравненных красавиц. У меня была куплена та невольница, которую Мехмед-Рушди-паша и Ахмед-Кайзерли-паша недавно подарили султану, нашему повелителю, тени Аллаха на земле! -- Я спрашиваю тебя, какие женщины сейчас есть на твоем рынке? -- прервал Сади поток красноречия торговца невольниками. -- Жаль, могущественный паша, что ты не послал за мной три дня тому назад. У меня были тогда три красавицы. Клянусь бородой пророка, они достойны были называться розами. Самую красивую из них, названную Гюль-Багар -- весенняя роза -- ты больше не найдешь: она продана. Но остальные две, роза Грузии и черпая роза, черкешенка, еще у меня, приди и взгляни на них! -- Откуда достаешь ты невольниц? -- Из Грузии, с Кавказа, из стран Нила, из Персии и Армении! Повсюду ездит твой раб, могущественный паша, чтобы покупать красивых девушек. -- Ты говоришь, что покупаешь, -- правда ли это? Этот неожиданный вопрос, казалось, изумил и испугал Бруссу. -- Если бы ты знал, повелитель, какие громадные деньги трачу я ежегодно на покупку невольниц... -- Я спрашиваю тебя, -- прервал Сади, -- всех ли ты покупаешь? Мне говорили, что ты часто похищаешь женщин и силой приводишь их на свой рынок. -- Об этом я ничего не знаю, мудрый паша. Конечно, случается иногда что-нибудь подобное, но только как исключение. -- Это не должно больше продолжаться! -- вскричал в гневе Сади. -- Это не будет дальше оставаться безнаказанным. Моим первым делом будет уничтожение этого позора нашей страны! Я знаю, что до сих пор на торговлю рабами и их похищение смотрели сквозь пальцы, но этого больше не будет! Я хочу положить конец этим низким и бесчеловечным делам! -- Ты гневаешься на меня, могущественный паша и повелитель! Грозный взгляд твой поражает твоего преданного раба! -- Ты не мой раб и не можешь им быть, побереги для других эту грубую лесть, которая только усиливает мой гнев! Ты говорил сейчас о трех женщинах, одну ты назвал розой Грузии, другую -- горной розой, третью -- весенней розой. Назови их настоящие имена! -- Их зовут Надине и Зитта!.. -- А третья? Весенняя роза? -- Ее уже нет у меня, могущественный паша. Ее звали Рецией! -- Рецией! Где ты достал ее? -- Я нашел ее в одном бедном доме в Галате. -- И ты украл ее там? -- Украл! Украл! -- вскричал Брусса с отлично разыгранным удивлением. -- Мой раб Джем привел ее ко мне. Значит, он украл ее? О, я убью его как собаку! -- Горе тебе, если по твоей вине какое-нибудь несчастье постигнет Рецию! -- вскричал с гневом Сади. -- Ты говорил, что ее уже нет у тебя? -- Весенняя роза уже три дня как куплена, могущественный паша и повелитель, -- отвечал в смущении Брусса. -- Кем? -- спросил Сади в лихорадочном волнении. -- Ее высочеством принцессой Рошаной, могущественный паша! Сади вздрогнул. Это, очевидно, была не случайность, это было дело рук Рошаны! Узнав о Реции, она захотела захватить в свои руки соперницу, которую Сади предпочел ей. Сади быстро принял решение, поступок Рошаны прекратил все его колебания, выбор был сделан! Он должен был спешить освободить Рецию, свою дорогую, верную жену! Отпустив сильно встревоженного торговца невольниками, Сади велел заложить карету. Он хотел тотчас же ехать к принцессе.

XVIII. Три розы

Прежде чем описывать бурное свидание Сади-паши с принцессой Рошаной, мы вернемся к тому времени, когда Реция была похищена Фазилем и Джемом из дома старой гадалки. Они перенесли ее в лодку, и через полчаса несчастная была уже в доме Бруссы. Она не могла позвать на помощь, так как рот ее был завязан платком, под которым она едва не задохнулась. В доме Бруссы ее отвели в отдельную, для нее специально приготовленную комнату, где ожидали ее черные невольницы, которые тотчас одели ее в роскошное платье и красиво убрали волосы. Рядом с комнатой Реции были комнаты двух других красавиц: Надине, розы Грузии, и Зитты, розы Кавказа, которые были отделены от остальных рабынь, так как Брусса возлагал на них большие надежды. На следующий день в дом Бруссы явился богатый турок, паша из Адрианополя, нарочно приехавший в Константинополь, чтобы купить у Бруссы красивую женщину для своего гарема. Хитрый торговец знал о богатстве паши, а также знал и то, что тот чрезвычайно скуп, поэтому он показал ему только обыкновенных невольниц, не отличавшихся особой красотой и не имевших большой ценности. В это же время пришел один стамбульский купец, желавший купить красивую жену для своего сына. -- Нет ли у тебя чего-нибудь получше? -- спросил он. -- Эти женщины мне не нравятся. -- Да, у меня есть три необыкновенные красавицы, по я их не выставляю напоказ, я берегу их для важных особ, -- отвечал с улыбкой Брусса. -- Так покажи их мне! -- вскричал паша. -- Боюсь, чтобы они не показались тебе слишком дорогими, благородный паша! -- заметил с улыбкой торговец. -- Уж не думаешь ли ты, что у меня не хватит денег заплатить? -- Сохрани меня Аллах от таких мыслей, твое богатство велико, благородный паша, но я думаю, что цепа покажется тебе слишком высокой! -- Покажи нам твой лучший товар, -- сказал стамбульский купец, -- мой сын хочет иметь красивую жену, и я не пожалею денег. -- Я очень рад, что могу показать вам гордость моего рынка, -- отвечал Брусса. -- Следуйте за мной, я покажу три цветущие розы, красивее которых нет на свете. Войдя в большую, прохладную залу, Брусса посадил своих покупателей на широкий диван и велел подать шербет. Тотчас вошли две темнокожие, но красивые девушки-египтянки и, став на колени, подали обоим покупателям шербет на серебряных подносах. В то же время Брусса вывел напоказ сначала грузинку Надине, потом Рецию и, наконец, черкешенку Зитту. Купец и паша, оба были поражены их необыкновенной красотой. -- Что стоит весенняя роза? -- спросил паша, указывая на Рецию, -- Я хочу купить ее. -- Тысячу австрийских дукатов, благородный паша, -- отвечал с низким поклоном Брусса. -- В своем ли ты уме? -- вскричал паша. -- Скажи же теперь цены остальных двух, -- попросил купец, обращаясь к Бруссе. -- Надине, роза Грузии, стоит восемьсот дукатов, а Зитта -- девятьсот. Купцу так же, как и паше, цены показались слишком высокими. -- Я говорил вам это заранее, -- заметил с улыбкой Брусса. -- Но все-таки мне было очень приятно показать вам эти три прелестные розы. -- А что стоит вот эта? -- спросил паша, указывая на невольницу, принесшую ему шербет. -- Дай мне сто дукатов, благородный паша, и она твоя, -- ответил Брусса. -- Возьми восемьдесят. -- Дай хоть девяносто! -- Ни одного пиастра больше, хочешь -- соглашайся, хочешь -- нет. Брусса уступил, и торг был заключен в ту же минуту. Купец из Стамбула ушел, не купив ничего. В этот же день Фазиль сообщил принцу, что он будто бы случайно узнал, что Реция, дочь Альманзора, находится в доме Бруссы, торговца невольниками. Это известие произвело на принца такое впечатление, какое Фазиль и ожидал, и он не сомневался, что получит двойное вознаграждение: от Бруссы и от принца. Вечером принц велел подать карету и в сопровождении одного Фазиля поехал в Стамбул. Фазиль ввел его в дом Бруссы и поспешил сообщить последнему о приезде принца. Брусса был очень обрадован этим и поспешил навстречу принцу, ожидавшему его с беспокойством и нетерпением. Принц Юссуф глубоко любил Рецию, и его ужасала мысль, что не узнай Фазиль случайно о судьбе Реции, несчастная могла быть уже продана. Наконец вошел Брусса и приветствовал принца длинной льстивой речью. -- Довольно! -- прервал принц поток его красноречия. -- Как попала в твои руки Реция, дочь Альманзора? -- Я знаю только, что ее зовут Рецией, ваше высочество! Ее привезли ко мне только вчера. -- Сколько ты хочешь за нее? -- Две тысячи дукатов, ваше высочество! -- Хорошо, завтра ты получишь их от моего кассира. Я не хочу спрашивать, имеешь ли ты право требовать эту сумму. Я хочу только освободить несчастную Рецию из этого дома, -- сказал принц. -- Приведи ее сюда, чтобы я мог сказать ей, что она свободна. -- Осмелюсь ли я просить ваше высочество написать мне приказание выдать эти деньги. Я боюсь, что чиновники не поверят мне на слово. -- Хорошо, дай бумагу и перо. Брусса поспешно подал принцу все принадлежности для письма, и тот написал приказание о выдаче двух тысяч дукатов. -- Теперь веди меня к Реции, -- приказал принц. Брусса позвал слугу с лампой и повел принца в комнату, где находилась Реция. При виде принца луч надежды блеснул в сердце несчастной. -- Ты пришел! -- вскричала она. -- О, теперь я могу надеяться на спасение! Ты так благороден! Так добр! Помоги мне! Я здесь пленница! -- Ты не должна оставаться в этом доме ни одного часа, Реция, -- сказал принц, -- ты свободна! Двери откроются перед тобой! -- О, благодарю тебя, благородный, великодушный принц! Ты исполнен истинного благородства! -- Довольно! Не благодари меня! Ты можешь идти, куда ты хочешь, теперь ты свободна, но я еще раз спрашиваю тебя, хочешь ли ты следовать за мной, хочешь ли ты быть моей? -- Не спрашивай меня! Я не могу отвечать, принц! -- говорила в волнении Реция. -- Я не могу принадлежать тебе! Не требуй этого! -- Ты свободна в своем выборе! Я не могу принудить тебя полюбить меня. Ступай, куда хочешь. Но помни, если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где найти ее! Прощай! С этими словами принц бросился из комнаты Реции. Реция была свободна. Она тотчас же сказала прислуживавшим ей рабыням, чтобы они принесли ее платье. Невольницы вышли. Вернувшись, они не принесли платье, а стали под разными предлогами уговаривать Рецию остаться в доме Бруссы до утра. Реция согласилась, но на следующий день повторилось то же самое, и несчастная с отчаянием видела, что Брусса и не думает освобождать ее. Получив деньги, этот негодяй вместо того, чтобы довольствоваться этим, и без того уже громадным, барышом, решил еще больше увеличить его и снова продать Рецию. Прождав несколько дней и видя, что никто не заботится о судьбе несчастной, он решил, что может безнаказанно привести в исполнение свой бесчестный план. Однажды Фазиль встретил на улице слугу принцессы Рошаны Могафи, и через полчаса последний явился к своей госпоже с видом человека, принесшего важное известие. -- Ваше высочество поручили мне, -- сказал он, -- узнать, не дочь ли Альманзора та женщина, которую любит его высочество принц Юссуф. Сегодня я слышал от Фазиля... -- Кто этот Фазиль? -- прервала принцесса. -- Слуга принца, ваше высочество, -- отвечал Могафи. -- Сегодня я услышал от него, что эта женщина действительно дочь Альманзора, что ее зовут Рецией и что у нее есть маленький сын, который находится теперь в доме старой Кадиджи, галатской гадалки. -- Сын? -- спросила принцесса, слушавшая с напряженным вниманием рассказ слуги. -- Да, ваше высочество, это сын Реции и Сади-паши, которого она все еще так любит, что не хочет принадлежать его высочеству принцу, -- отвечал ловкий слуга. -- Ты говоришь, что дитя теперь в доме галатской гадалки? Где же мать? -- Она в доме Бруссы, торговца невольниками, ваше высочество! В течение нескольких минут Рошана оставалась в задумчивости. Казалось, она что-то обдумывала. После возвращения из Лондона Сади заходил к ней только один раз и то на несколько минут, так как был полностью поглощен работой. В голове Рошаны мелькнула неожиданная мысль. Уж не вернулся ли Сади к Реции? Может быть, он искал ее? Может быть, в его сердце вспыхнула снова любовь к покинутой? У нее было дитя, залог их любви! При этой мысли кровь принцессы закипела. Она хотела во что бы то ни стало одна владеть сердцем Сади. "Не захватить ли в свои руки мать и ребенка? -- думала она. -- Тогда я могу быть спокойна!" -- Могафи! -- сказала она, обращаясь к слуге. -- Я хотела бы, чтобы ты принес во дворец ребенка из дома гадалки. Ему будет здесь гораздо лучше. -- Если ты этого желаешь, принцесса, то я сейчас же поспешу исполнить твое приказание! -- Но я хочу, чтобы об этом никто не знал. -- Я буду осторожен, ваше высочество! -- В таком случае -- ступай! Могафи отправился исполнять волю своей госпожи. Он стал сторожить у дома Кадиджи и, улучив минуту, когда Черный гном ушла из дома, пробрался в хижину и похитил ребенка. Принцесса же немедленно поехала к Бруссе, спеша привести в исполнение свой план. Торговец невольниками был обрадован приездом Рошаны и встретил ее с низкими поклонами, расточая самые льстивые фразы. -- Я слышала, что у тебя есть одна девушка по имени Реция, -- сказала принцесса. Брусса испугался, он подумал, что принцесса знает о покупке Реции Юссуфом. -- Я не знаю, у меня ли она еще, -- отвечал он, прикидываясь, будто плохо помнит. -- Кажется, ее купил его высочество принц Юссуф. -- Я думаю, что она еще у тебя, и хочу ее купить, -- продолжала Рошана. -- Значит, она не у его высочества, принца Юссуфа? -- Я никогда не вижу принца и не говорю с ним. Я слышала, правда, что он хотел владеть этой девушкой, но я не знаю, у него ли она. Эти слова успокоили Бруссу. -- Позволь мне разузнать, благородная принцесса, сказал он. -- Может быть, Реция еще и у меня. У меня так много красивых женщин, что я не могу всех их помнить. -- Покажи мне их, я знаю ту, которую хочу купить, приказала принцесса. Брусса вышел из комнаты, где он встретил принцессу, и велел невольницам привести Рецию. Увидев принцессу, несчастная бросилась в отчаянии перед ней на колени. -- Кто бы ты ни была, -- воскликнула она, -- спаси меня! Освободи меня из этой тюрьмы! Ты -- женщина! Ты поймешь мое горе! У меня есть дитя, которое у меня безжалостно отняли! Реция не могла узнать Рошану, лицо которой было закрыто, но та тотчас узнала ту, которую она однажды видела в объятиях Сади. Она увидела, что с того времени красота ее соперницы еще больше расцвела, и это только усилило ее ненависть и укрепило ее в намерении устранить соперницу, захватив ее в свои руки. -- Я покупаю Рецию, -- сказала принцесса, обращаясь к Бруссе. -- Ты получишь деньги в моем дворце. -- Возьми меня с собой! -- умоляла Реция в смертельном страхе. -- Не оставляй меня здесь ни одной минуты! -- Твоя просьба будет исполнена! Закройте ей лицо покрывалом! -- приказала принцесса невольницам, которые привели Рецию. -- Посадите ее в мою карету. Я возьму ее с собой. -- Благодарю тебя! -- сказала Реция, закутывая лицо покрывалом. Она и не подозревала, в чьи руки попала! Только когда карета остановилась перед дворцом Рошаны и слуги принцессы отвели новую невольницу внутрь мрачного здания, только тогда действительность предстала во всей наготе перед изумленной и испуганной Рецией. Что все это значит? Зачем привезли ее сюда? Не должна ли она была тут найти Сади мужем принцессы? Должна ли она быть свидетельницей его любви к другой, или ей назначено занять место в гареме Сади? Эти вопросы волновали несчастную, и она не могла найти ответа ни на один из них. Через несколько дней, как мы уже знаем, Сади-паша неожиданно явился во дворец Рошаны. Принцесса тотчас приняла его, и он был введен в приемный зал дворца, окна которого выходили в сад. Рошане бросилось в глаза сильное волнение, овладевшее Сади. Лицо его выражало гнев. Она подумала, что он пришел за Рецией. Виноватые всегда находятся в страхе, что вина их будет открыта. -- Наконец-то ты пришел ко мне! -- сказала она, с улыбкой встречая Сади. -- Наконец-то я вижу тебя снова! Но что с тобой, Сади-паша? Уж не заботы ли о государственных делах волнуют тебя? -- Мне сказали, но я не могу в это поверить, что Реция, дочь Альманзора, находится в твоем дворце, -- сказал Сади в сильном волнении. -- Реция, дочь Альманзора? -- спросила принцесса с хорошо разыгранным удивлением. -- К чему ты спрашиваешь об этом? Я думала, ты пришел, чтобы загладить свою вину за то, что так долго у меня не был, а ты с гневом спрашиваешь меня о какой-то Реции! -- Прости, принцесса, мое волнение. Ответь мне, здесь ли Реция? -- Ты совершенно переменился, Сади-паша, ты прежде был совсем другой! -- Положи конец неизвестности, которая меня мучит, принцесса. -- Ты спрашиваешь о Реции? Да, я купила как-то у Бруссы невольницу, которую так звали. -- Где она? Я хочу ее видеть! -- Какое странное требование! Какое тебе дело до моих невольниц? -- Я должен ее видеть! Я хочу знать правду! -- вскричал Сади, забывая обо всем. -- Так подойди к окну и взгляни в сад, -- гордо сказала принцесса. Дрожа от нетерпения, Сади бросился к окну. Вдруг он вскрикнул и отскочил назад. В саду под окнами зала он увидел Рецию, работавшую под наблюдением садовницы. Молния радости сверкнула в глазах Рошаны. -- Что с тобой, Сади-паша? -- спросила она ледяным тоном. Но Сади не слышал ничего. Сомнения и борьба, происходившие в нем, окончились. Он знал теперь свой долг! Сознание вины глубоко проникло в его сердце при виде той, которую он забыл и покинул, стремясь к славе и почестям. Рошана унижением соперницы достигла только того, что с этой минуты выбор Сади был сделан. Не говоря ни слова, Сади выбежал из зала. Принцесса взглянула вслед ему с холодной, злой усмешкой.

XIX. Подземный ход

Мы оставили заключенных в пирамиде в ту минуту, когда Лаццаро схватил одного из дервишей и между ними завязалась отчаянная борьба. Желание Мансура, по-видимому, исполнилось. Старая гадалка была мертва, а противник грека боролся со всем мужеством отчаяния, и очень могло случиться, что он станет победителем. А в таком случае смерть грека была бы неизбежна. Мансур был невозмутимо хладнокровен и спокоен, он был вполне уверен в спасении. Он говорил себе, что он не может здесь погибнуть. Каким образом будет он спасен, этого он еще не знал, но больше всего надеялся на помощь от дамиеттского муллы. Между тем борьба все еще продолжалась, и в ней приняли участие остальные дервиши, не видя, на кого они нападают. Они помогали тому, на чьей стороне был перевес, не разбирая, кто это: Лаццаро или схваченный им дервиш. Наконец отчаянное сопротивление жертвы было сломлено, и обезумевшие от голода и жажды люди набросились на нее, как волки, и в одну минуту разорвали ее на куски. В другое время они отвернулись бы с ужасом и омерзением от подобной пищи, но тут голод заглушил в них все человеческие чувства и обратил их в хищных зверей. -- Однако, как он защищался! Пусть в следующий раз другой ловит, с меня довольно! -- раздался вдруг голос, в котором Мансур тотчас узнал голос грека. Лаццаро вышел победителем из отчаянной борьбы, и надежды Мансура не оправдались. Ни Мансур, ни грек не решились прикоснуться к трупу дервиша, несмотря на то, что они страдали не меньше других. Железная воля помогала им переносить то, что было невыносимо для других. Разделив еще теплый труп товарища, дервиши попрятались по углам, как бы боясь, чтобы кто-нибудь не отнял у них их кровавую добычу. Один из них, чтобы быть в большей безопасности, пролез через отверстие в стене во вторую камеру пирамиды. Но, боясь, что его и там легко могут найти, он пробрался в самый дальний угол и там прижался к стене. Вдруг ему показалось, что один из камней под его рукой слегка пошевелился. Безотчетный страх охватил его. Он стал ощупывать руками стену и нашел, что действительно один из камней, а именно широкая, вдавленная в стену плита, только слабо держится. Он нажал рукой, и плита с глухим шумом упала на землю, открыв отверстие в стене, которое было началом идущего в глубину прохода. Глухой шум от падения камня услышал Мансур, и он тотчас бросился в ту сторону, откуда он слышался. -- Что ты тут делаешь? -- спросил он, подходя к дервишу. -- А, это ты, мудрый Баба-Мансур! -- сказал узнавший его голос дервиш. -- Посмотри, я нашел здесь отверстие в стене. Тут выпала плита. Мансур с лихорадочным нетерпением стал ощупывать отверстие. Он был уверен, что это была какая-нибудь скрытая ниша, где находились сокровища калифов. Отверстие было настолько высоко, что в него мог пройти человек, лишь немного согнувшись. Казалось, это был какой-то проход между обломками скал, из которых была сложена главная масса пирамиды. По-видимому, он вел вниз, так как пол его заметно понижался. Дикая радость овладела дервишем при этом открытии. -- Сюда! Сюда! Проход! -- закричал он, сзывая остальных во вторую камеру пирамиды. -- Где? Где ты? -- раздалось со всех сторон. -- Здесь! Идите сюда! Здесь есть выход! -- Зачем ты зовешь других! -- сказал с гневом Мансур. -- Разве ты знаешь, куда ведет этот проход? -- Он ведет на свободу, мудрый Баба-Мансур! -- вскричал дервиш, радость которого не знала границ. -- О, мы теперь спасены! Я говорю тебе, мы спасены! Иль-Алла! Аллах Акбар! Дервиши плакали, кричали, смеялись и бесновались, как сумасшедшие. Мансур пошел по проходу в сопровождении обнаружившего проход дервиша. Некоторое время они двигались в полном мраке. Вдруг впереди блеснула яркая звездочка. Это был луч света! -- Свет! Свет! -- заревел дервиш. -- Свобода! Мы спасены! Спасены! Сюда! При этом известии всеми остальными спутниками Мансура овладело неописуемое волнение. Давя друг друга, они бросились к узкому отверстию, каждый хотел первым выйти на свободу. Можно было подумать, что их жизнь подвергалась опасности от каждой минуты промедления. К счастью для них, проход был длинным и узким, так что они могли продвигаться вперед только медленно. В противном случае им грозила бы слепота, так как их глаза, отвыкшие от света, не вынесли бы быстрого перехода к свету, хотя солнце уже заходило и наступили сумерки. Мансур первым достиг конца прохода, наполовину засыпанного песком, и вышел на свободу. Только тут его железная натура сломалась. Он зашатался и упал без чувств на песок. Дервишами окончательно овладело безумие, одни из них скакали и кривлялись, произнося имя Аллаха, другие, лежа на земле, корчились в судорогах, третьи лежали, как мертвые, от истощения. Двое из них вскоре опомнились и пришли в себя, двое других помешались. Их расстроенный мозг не вынес такого потрясения. Один только Лаццаро спокойно перенес этот быстрый переход от гибели к спасению. Очнувшись от забытья, Мансур с двумя дервишами пошел отыскивать верблюдов. Только двое из них еще остались, остальные же, по всей вероятности, убежали в пустыню, так как они не были привязаны. Во вьюках были финики и несколько мехов с водой. Мансур разделил еду между своими спутниками понемногу, так как знал, что после длительного голода большое количество пищи может быть смертельно. Наступила ночь, и, подкрепив себя немного пищей, несчастные заснули, обессиленные голодом и бессонницей. Только один Лаццаро не спал. Жадность, которая в нем была сильнее, чем в Мансуре, побеждала усталость. Этот бледный, истощенный страданиями человек выносил лишения легче всех других его товарищей. Он притворился спящим и лежал без движения до тех пор, пока не убедился, что все остальные крепко заснули. Тогда он осторожно приподнялся и осмотрелся вокруг: все было тихо и спокойно, даже верблюды спали. Неслышными шагами подошел грек к Мансуру, и, наклонившись над ним, осмотрел все его карманы. Но они были пусты. Во вьюках верблюдов тоже не было и следа сокровищ калифов. Было очевидно, что Мансур или не нашел сокровищ, или оставил их внутри пирамиды. Лаццаро хотел во что бы то ни стало воспользоваться этим случаем, чтобы обогатиться. Если Мансур нашел сокровища, он должен с ним поделиться! С этими мыслями Лаццаро лег, решив наблюдать за всеми передвижениями Мансура, если тот проснется. Но тут тело взяло верх над духом, и крепкий сон сморил его. Когда грек проснулся, была еще ночь, но луна уже спустилась к горизонту. Близилось утро. Первой мыслью Лаццаро было взглянуть на Мансура, но место, на котором тот лежал вечером, было пусто. Демоническая улыбка искривила бледные черты Лаццаро. Мансур еще раз решился проникнуть внутрь пирамиды для поиска сокровищ калифов. Мансур не захотел делиться добычей, так он погибнет в этой охоте за богатством! Кругом было темно, дервиши спали крепким сном. Грек осторожно поднялся и прокрался к подземному ходу, который вел внутрь пирамиды. Тут он убедился, что его догадки справедливы. В глубине узкого прохода виднелся слабый свет. Мансур воспользовался тем, что спутники его спали, и, взяв с собой лампу, снова проник в пирамиду, чтобы продолжить поиски сокровищ. Казалось, что свет мало-помалу приближается. Мансур, значит, уже возвращался? Может быть, он несет уже часть сокровищ, чтобы спрятать ее во вьюках верблюдов? Лаццаро притаился за выступом стены и ждал приближения Мансура. Страшное волнение овладело им. В висках стучало, в ушах раздавался шум, казалось, вся кровь прилила к голове. В эту минуту должно было решиться, будет он обладателем громадного богатства или нет. Неужели он подвергался всем этим опасностям только для того, чтобы вернуться в Константинополь с пустыми руками? Свет все приближался, и наконец уже можно было различить Мансура, который, согнувшись, медленно шел но узкому проходу. Вдруг в нескольких шагах перед собой он увидел человека, преградившего ему путь. -- Кто тут? -- спросил он, вынимая из кармана револьвер. -- А, это ты, Лаццаро! Что ты здесь ищешь? -- Сокровища, Баба-Мансур! -- отвечал грек. По тону этого ответа Мансур понял, что ему грозит большая опасность. -- Назад! -- закричал он, вздрогнув и побледнев от охватившего его ужаса. -- Выйди вон из прохода и дай мне пройти! -- Если я повернусь, ты меня убьешь! Нет, я хочу поделиться с тобой. Вместо ответа Мансур прицелился в грека, приближавшегося к нему с угрожающим видом. -- Назад! -- крикнул он. Грек бросился вперед. Загремел выстрел, и в ту же минуту лампа, которую держал в руках Мансур, упала на землю и разбилась. Пуля Мансура не задела Лаццаро, тот остался невредим, и во мраке завязалась отчаянная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть. Дервиши спали так крепко, что их не разбудил гром выстрела, а шум борьбы в подземелье не доходил до них. Поэтому Мансуру нельзя было надеяться на помощь, и он напряг все силы, чтобы одолеть своего противника. Со своей стороны Лаццаро знал, что смерть его неизбежна, если Мансур одержит верх. Несколько минут слышался глухой шум борьбы, наконец все стихло. В конце подземного хода показался Мансур, бледный, в разорванной одежде, с окровавленным кинжалом в руке. Мансур стер кровь с кинжала и привел, насколько это было возможно, в порядок свое платье. Затем он подошел к спящим дервишам и, разбудив их, велел собираться в путь. Верблюды тотчас были навьючены, и маленький караван двинулся по пустыне. Дервиши спросили о Лаццаро, но Мансур ответил им, что с ним произошло несчастье, и они замолчали. Дисциплина, ослабевшая во время ужасного заключения, была восстановлена, и дервиши не смели расспрашивать своего повелителя. Через несколько дней Мансур счастливо достиг гавани, где ожидал его нанятый им пароход, и вернулся в Константинополь.

XX. Покушение на жизнь принцев

Поздно вечером в субботу 13 мая 1876 года у входа в развалины Кадри остановился экипаж, на козлах которого рядом с кучером сидел черный слуга. Это был экипаж султанши Валиде. -- Здесь мудрый Мансур-эфенди? -- спросила она подбежавшего старого, оборванного дервиша. -- Да, повелительница! Мудрый Баба-Мансур недавно счастливо вернулся из своего большого путешествия! -- ответил дервиш. Негр соскочил с козел и открыл дверцу кареты. Султанша Валиде вышла из экипажа. -- Веди меня к Мансуру-эфенди! -- приказала она дервишу. В первый раз султанша искала льва в его логове, в первый раз проникала она в мрачные развалины Кадри. Дервиш показывал ей дорогу, слуга-негр шел позади. Она прошла мимо вертевшихся и кривлявшихся дервишей, мимо других, которые пели и призывали Аллаха, и наконец достигла башни Мудрецов, где находился Мансур. Тут она увидела странное зрелище. Старый дервиш, помешанный и потому считавшийся святым, лежал около полуобвалившейся стены, положив левую руку на землю, и правой ударял кинжалом с такой быстротой, что едва можно было уследить за его движениями. С неописуемой ловкостью вонзал он блестящую сталь в землю между растопыренными пальцами левой руки. Он был так поглощен этим занятием, что не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг него. Султанша, проходя мимо, бросила ему золотую монету. Он подобрал ее и, кивнув несколько раз головой, покрытой длинными седыми волосами, снова взялся за кинжал. -- Как имя этого несчастного? -- спросила султанша у сопровождавшего ее дервиша. -- Алаи, повелительница! Но он не несчастен, он один из самых счастливых! -- Знает ли он, что делает? -- Его душа у Аллаха! -- отвечал дервиш, указывая на небо. Дверь башни отворилась, и султанша вошла в зал совета. Мансур находился там. -- Благословляю вечер, в который я удостоился высокого посещения вашего величества! -- сказал он, почтительно кланяясь султанше. -- Наступило тяжелое и опасное время, -- начала султанша, по своей привычке сразу приступая к делу. -- Я хочу переговорить с тобой! -- Посещение вашего величества для меня великая милость! Потеря доверия султана тяжело поразила меня, но это новое доказательство вашей благосклонности подняло мой упавший дух! -- продолжал бывший Шейх-уль-Ислам. -- Перейдем к делу, Мансур-эфенди, -- прервала его султанша. -- Я приехала сюда сама, а не позвала тебя в мой дворец, потому что я хотела, чтобы наше свидание осталось тайной. Ты знаешь, какое бурное время наступило! Война и смуты охватили все государство, и происходят события, которые очень меня беспокоят. -- Что же беспокоит тебя, повелительница? Одари меня своим доверием! Султанша опустилась на диван, Мансур остался стоять перед ней. -- Знаешь ли ты о заговоре в пользу принца Мурада? -- вдруг спросила она и бросила на бывшего Шейха-уль-Ислама проницательный взгляд, наблюдая за действием, которое произвели на него ее слова. Ей назвали Мансура как одного из заговорщиков. -- О заговоре, повелительница? -- спросил Мансур с так искусно разыгранным изумлением, что даже проницательная и недоверчивая султанша была обманута. -- Нет, я об этом ничего не слышал! Волнение в столице очень велико! Ты сама знаешь требования недовольных. Гяуры должны быть безжалостно истреблены! Софты недовольны главой Ислама и находят его слишком уступчивым и медлительным. Неудивительно, что при таких обстоятельствах принцы думают о возможности переворота и рассчитывают на успех своих планов. -- Это значит, что принц Мурад думает, что близко время его восшествия на престол! Мансур понял, что если он через султаншу вынудит Абдул-Азиса принять относительно принцев чересчур суровые меры, то это только увеличит число недовольных и ускорит переворот. Он всеми силами помогал министрам подготавливать свержение султана, так как только от его преемников он мог ожидать помощи в свершении своих планов. -- Я боюсь, ваше величество, что принцы рано или поздно возымеют эту надежду, -- сказал он. -- Твои сдержанные слова еще больше подтверждают справедливость моих опасений. -- Мне не было позволено доказывать далее мою преданность вашему величеству и нашему высокому повелителю, султану, так как интриги одной выскочки лишили меня доверия его величества. Но я по-прежнему предан моему повелителю, несмотря ни на что! -- сказал хитрый Мансур. -- Если ты хочешь, высокая повелительница, выслушать мое мнение и мои советы, то я готов повергнуть их к твоим ногам. -- Говори. -- Быстрые, энергичные меры могут уничтожить все замыслы врагов. Одно повеление может уничтожить самый корень опасности и отвратить мысли всех от какого бы то ни было заговора. -- Назови мне это повеление, Мансур-эфенди. -- Опасность будет уничтожена, если его величество султан даст приказание немедленно арестовать принцев, отвести их во дворец Долма-Бахче и там содержать иод строгим контролем. -- Арестовать! Да, ты прав! -- сказала султанша, которую легко было побудить к подобным поступкам. -- Нужно арестовать всех принцев, кроме принца Юссуфа, -- продолжал Мансур. -- Не только принцев Мурада и Гамида, но и Решила и Нурредина -- таков мой совет. Арест должен быть произведен со всей возможной осторожностью и никак не позднее завтрашнего утра. -- Да, я согласна с тобой, это необходимо. -- Кроме того, надо объявить принцам, что они не могут принимать никого без ведома главного камергера, мушира Чиосси, и что они могут посылать письма, только прочитанные и подписанные им. -- Да, никакая мера не слишком строга, когда дело идет о безопасности султана. Я сейчас же еду в Беглербег, чтобы уговорить султана арестовать принцев. Благодарю тебя за твои советы, -- продолжала султанша, поднимаясь с дивана. -- Я надеюсь, что скоро буду иметь возможность вознаградить тебя за них. С этими словами она вышла из зала совета, у дверей которого ее ожидал черный слуга. Выйдя из развалин, султанша Валиде села в карету и велела везти себя в Беглербег. Мансур глядел ей вслед с торжествующей улыбкой. Прежде такая хитрая и проницательная, султанша попала в расставленные для нее сети. Если ей удастся уговорить султана последовать советам Майсура, то его падение неизбежно, так как подобные меры заставят колеблющихся еще министров примкнуть к заговору. Кроме того, он думал еще больше усилить впечатление, произведенное султанскими повелениями. Он хотел организовать покушение на жизнь принцев и притом так, чтобы оно было приписано султану или султанше Валиде. С этою целью он направился в келью дервиша Алаи, который с наступлением ночи оставлял свое обычное место вблизи башни Мудрецов. Алаи лежал на полу своей темной кельи, в которую свет и воздух проникали только через узкое окно. Но, несмотря на мрак, он узнал Мансура и упал перед ним на колени. -- Алаи! -- сказал Мансур. -- Я слушаю тебя, великий шейх. -- Ты молишься? -- Я молюсь день и ночь, но мои грехи так велики. Я должен постоянно кинжалом напоминать себе, что я заслуживаю смерти. -- Хочешь получить прощение своих грехов? -- Да, великий шейх, мудрый и могущественный Баба-Мансур! -- вскричал в восторге дервиш. -- Ты сжалился надо мной, ты хочешь дать мне прощение! -- Но ты ведь знаешь, что для того, чтобы заслужить его, надо сделать что-нибудь необыкновенное, какой-нибудь подвиг. -- Назови мне его, повелитель. Сжалься над твоим несчастным рабом! -- Тогда ступай в Долма-Бахче и проникни во дворец с кинжалом. -- А потом? Потом что? -- Ударь кинжалом, если увидишь, принцев. -- Принцев? Они должны погибнуть? -- Сохрани тебя от этого Аллах! Ты должен дать схватить себя там! -- И это то дело, о котором ты говорил? -- Иди и исполни его! -- приказал Мансур. С этими словами он скрылся ловким и быстрым движением за выступом стены и оставил келью дервиша, прежде чем тот успел заметить его исчезновение. -- Где ты, великий шейх? -- вскричал в изумлении Алаи, не видя больше Мансура. -- Где ты?.. Здесь нет никого! Это было, значит, видение!.. Я повинуюсь его приказанию! Наконец я заслужу прощение!.. Прощение!.. Прощение!.. Слова Мансура Алаи счел за слова духа, посланного пророком, и слепо им повиновался. Между тем султанша Валиде не теряла времени, и все принцы были арестованы и отправлены во дворец Долма-Бахче. Там мушир Чиосси сообщил им, что султан приказал, чтобы они не выходили из дворца и не принимали никого, не получив прежде на это разрешения. -- Значит, мы здесь в тюрьме? -- вскричал принц Мурад. -- Я протестую против такого обращения с нами. Ни я, ни мои братья не делали ничего против воли султана и во всем ему повиновались. Передайте его величеству султану, нашему дяде, что мы не будем никуда выходить из этих комнат, так как не согласны подвергаться таким унижениям. О, скоро ли кончится наша жизнь, исполненная печали, горя и опасений? Вскоре принцы получили письмо от султанши Валиде, в котором повторялись приказания султана и, сверх того, было прибавлено: "Принцы не должны иметь детей, иначе последних будут убивать сразу же после их рождения". После всего этого принцы не могли ни одного часа быть уверенными в своей безопасности. Это преследование принцев крови было не новостью в Турции. В этом полуевропейском, полуазиатском государстве проклятие тяготеет над теми, в чьих жилах течет султанская кровь. С самого раннего возраста им угрожает смерть. Ни одного спокойного дня, ни одного веселого часа не выпадает на их долю. Их жизнь проходит в беспрестанном страхе перед гневом султана и преследованиями султанши Валиде. Вечером того же дня случилось событие, еще более усилившее опасения принцев. В их комнаты проник неожиданно старый дервиш. Никто не знал, как он мог пройти во дворец. Вероятно, стоявшие у входов часовые не заметили его. С обнаженным кинжалом бросился он на Мурада, наследника трона, и убил бы его, если бы принц Гамид не успел вовремя отвести руку убийцы. На зов принцев сбежались слуги и схватили безумного Алаи, так как это был не кто иной, как тот помешанный дервиш, которому Мансур велел совершить покушение на жизнь принцев. Слуги передали его часовым дворца. Те были из полка капиджи и потому отвели Алаи не в тюрьму, а назад, в развалины Кадри, где дервиш за свой поступок отделался только запрещением выходить из своей кельи в течение месяца. Это приключение усилило боязнь принцев, особенно Мурада. Но уже было близко время, когда должна была закончиться их печальная жизнь, когда на голову старшего из принцев должны были возложить корону.

XXI. Снова вместе

Увидев Рецию, Сади бросился вон из дворца принцессы. Никакая сила на земле не могла бы удержать его! Между ним и Рошаной все было кончено. Поступок принцессы прекратил все его колебания. Его выбор был сделан навсегда. Он смертельно оскорбил принцессу, оттолкнув ее от себя, чтобы вернуться к своей первой любви. Гнев и бешенство овладели гордой Рошаной. Она была покинута! Она должна была уступить сопернице! Это было позорно, невыносимо! Страстная любовь к Сади в одну минуту обратилась в глубокую ненависть к нему и к Реции. Она хотела их обоих уничтожить, раздавить. Демоническая улыбка блеснула на ее лице, когда она вспомнила, что у нее есть средство отомстить. Дитя тех, кого она ненавидела, было в ее руках. Между тем Сади, покинув дворец, поспешил ко входу в сад, который был огорожен высокой стеной со всех сторон. Вход в сад был заперт, а сбежавшиеся на зов Сади слуги и рабы объявили, что они не могут отпереть этой двери. Только эта дверь отделяла Сади от Реции, и он хотел во что бы то ни стало проникнуть в сад. Тогда он вспомнил, что для этого есть другой путь, и поспешил к террасе, выходившей на канал, который доходил до самого сада принцессы. Быстро сбежал он по ступеням лестницы, спускавшейся с террасы к самой воде, вскочил в лодку с двумя гребцами, к счастью, тут находившуюся, и велел везти себя к саду дворца. Гребцы не колебались в исполнении воли паши и направили лодку к указанному месту, откуда доступ в сад был легок. Когда лодка остановилась у берега, Сади выскочил из нее и бросился по дорожкам и аллеям сада к тому месту, где он видел Рецию, работавшую у розового куста. Под надзором садовника и садовницы Реция работала вместе с другими рабынями. Слезы отчаяния капали из ее глаз на роскошные цветы. Вдруг ей показалось, что она слышит знакомый и дорогой ей голос. -- Реция! Реция! Моя бедная, дорогая Реция! -- послышалось издали. Раздались чьи-то приближающиеся шаги. Садовник и садовница бросились на колени. Кто шел?.. Кто назвал имя Реции? Страх и надежда боролись в душе несчастной. Наконец она решилась поднять глаза. Это был Сади. Это был действительно он! Упавшие на колени слуги с удивлением смотрели на Сади. Что могло быть общего между могущественным пашой и бедной невольницей? Этого они не могли понять. -- Моя дорогая Реция! -- вскричал Сади, схватив в свои объятия дрожащую, безмолвную Рецию. -- Наконец кончились твои несчастья! -- Ты меня не забыл? -- спросила Реция слабым голосом. -- Ты меня не покинешь? -- Никогда! Я хочу быть твоим, я увезу тебя с собой! -- Это сон! -- сказала Реция, улыбаясь сквозь слезы. -- О, этот сон так хорош, что я хотела бы, чтобы он продолжался вечно! -- Он и будет вечным! Но это не сон, это действительность, моя дорогая! Это была трогательная сцена! Даже невольницы, столпившиеся вокруг, не могли удержать слез, хотя и не понимали всего значения этого свидания. Сади бросил невольницам горсть денег и, схватив в объятия Рецию, понес ее к ожидавшей его на канале лодке. -- И ты меня не забудешь? Я буду снова твоей, совсем твоей? И ты снова будешь моим Сади? -- спросила Реция нерешительным голосом, как бы все еще не веря своему счастью. -- Да, я буду тебя защищать! Я отведу тебя в мой дом, гарем которого пуст. Реция не осмелилась спросить про Рошану. -- Пуст? -- спросила она только. -- Твой гарем пуст? А ты так высоко поднялся! Ты паша, ты богат и знатен! -- Ты одна можешь войти в мой гарем, быть моей женой! Ты одна должна быть радостью и гордостью Сади. Ты не должна делить с кем-либо моей любви! -- О, теперь я вижу, что ты такой же, как прежде! -- вскричала в восторге Рения. -- Это твои слова! Ты мой прежний Сади! -- Куда ты меня везешь? -- спросила Реция, когда они переплыли через пролив и сели в наемную карету, попавшуюся им на берегу. -- В мой дом, который отныне будет также и твоим, -- отвечал Сади. Через несколько минут экипаж остановился у дворца великого визиря. Реция взглянула с удивлением на Сади. -- Как, твой дом здесь? -- спросила она. -- Д а, здесь ждет нас счастье! -- Значит ты великий визирь? -- Для тебя я был и всегда буду твоим Сади, -- отвечал Сади с улыбкой, -- так как все, что ты здесь видишь, все почести и богатство, все это непрочно! -- Вот твое царство, -- сказал Сади, вводя Рецию в великолепно убранные, но пустые комнаты гарема. -- Здесь ты должна быть госпожой. Счастье Реции и Сади было бы полным, если бы нашелся пропавший ребенок, маленький Сади, исчезнувший таким таинственным образом, что все поиски его было безуспешными. Сади позволил Реции взять к себе несчастную дочь Кадиджи Сирру. Но Черный гном отказалась от предложенной ей спокойной жизни и осталась по-прежнему в бедной хижине матери, продолжая поиски пропавшего ребенка. Сади между тем работал дни и ночи, стараясь отвратить опасности, угрожавшие стране и трону, стараясь претворить в жизнь задуманные им нововведения и улучшения. Из всех советников и приближенных султана только он один использовал все свое влияние и свою власть на пользу отечества. Он видел собиравшиеся на горизонте темные тучи, на которые султан не обращал внимания, он видел всю опасность, грозившую трону от тех, кому беспечный Абдул-Азис бесконечно доверял, и все его усилия были направлены на то, чтобы обезвредить всех врагов султана в стране, в серале, -- всюду. В этом деле он мог рассчитывать только на помощь одного Гассана. Зора все еще не возвращался, хотя Сади был бы очень рад видеть его рядом. Присутствие Зоры в Лондоне было пока необходимо. Кроме этих двух друзей у Сади не было больше никого при дворе, он стоял один на такой высоте. Спустя несколько дней после того, как Сади послал принцессе деньги, которые та заплатила Бруссе за Рецию, сама Рошана неожиданно явилась во дворец великого визиря. До глубины души оскорбленная принцесса сама искала Сади! Это должно было иметь важную причину! Гордая женщина решилась идти к тому, кого она любила и кто отверг ее любовь! Сади был чрезвычайно изумлен, когда ему доложили, что его желает видеть принцесса, и поспешил навстречу неожиданной посетительнице. -- Мой приезд доказывает тебе, -- сказала Рошана, увидев его, -- что я нисколько не сержусь на тебя, хотя ты и даешь к этому повод. Я всегда была твоей доброжелательницей, всегда заботилась о тебе. И хотя ты добился успехов благодаря своей деятельности и своему уму, я все же могу сказать, что проявляла свое расположение к тебе. Но довольно! Я приехала сюда не за тем, чтобы требовать от тебя признательности! -- Зачем бы ты ни приехала, принцесса, я всегда рад видеть тебя в моем доме! -- сказал Сади. -- В твоем доме, говоришь ты! Хорошо, называй его так! Сегодня твой дом тот, в котором ты живешь, дом великого визиря. -- Ты хочешь сказать, принцесса, что никто не может быть уверен в своем будущем, что воля моего повелителя султана, сделавшая меня великим визирем, может и лишить меня этого сана, -- но это не оскорбляет меня и не поражает! Я готов ко всему! -- Ко всему -- тем лучше! -- продолжала принцесса. -- Я по-прежнему принимаю в тебе участие, а потому приехала, чтобы предостеречь тебя. Ты, кажется, сильно доверяешь той женщине, которую увез из моего дворца, я повторяю еще раз, что нисколько не сержусь за этот твой бесцеремонный поступок! Но я хочу предостеречь тебя: ты подарил свое доверие недостойной! -- Недостойной? -- спросил Сади с улыбкой. -- Сади знает, кому он доверяет! -- Ты в этом убежден, Сади-паша, но тем необходимее оказать тебе печальную услугу, разрушив эту уверенность. Ты -- жертва обмана! Сади показалось, что он понял намерение Рошаны. -- Я всегда был благодарен тебе за твои советы, принцесса, -- сказал он, -- но теперь я в них не нуждаюсь. Я думаю, что тебя ввели в заблуждение. -- Нет, я хорошо знаю то, что говорю, и еще раз советую тебе обратить внимание на ту, которой ты так слепо доверяешь! Тебе, может быть, неизвестно, что ее любит принц Юссуф. Спроси ее, знает ли она принца? Спроси ее, виделась ли она с принцем, когда и где? Я советую только: спроси ее, больше ничего! Я вижу, что ты считаешь все это клеветой, тем лучше, убедись сам в ее несостоятельности! -- Мне не хочется обращаться к Реции с такими оскорбительными вопросами, принцесса! Реция так доказала мне свою любовь и верность, что я не имею права оскорблять ее такими вопросами. -- Значит, ты не хочешь последовать моему совету? Как хочешь! Ты убедишься, что я была права, но будет слишком поздно! -- сказала принцесса, и тон этих слов обличил ее внутреннее волнение, которое она всеми силами старалась скрыть. -- Мое предостережение должно оправдаться, -- продолжала он. -- Я не сомневаюсь, что свидания не прекратились и здесь! Наблюдай внимательно, Сади-паша! Я не оставлю тебя без помощи и надеюсь скоро дать тебе доказательство моих слов. С этими словами Рошана оставила Сади. Она знала, что сделала первый шаг к мщению. Хотя Сади и не поверил ей, но все же ее слова не остались без следа.

XXII. Заговор министров

Несколько дней прошло со времени внезапного ареста принцев. В народе об этом ничего не было известно, но при дворе эта весть произвела сильное впечатление, последствия которого были очень важны. В доме военного министра Гуссейна-Авии-паши происходило тайное совещание министров и разных влиятельных лиц. С виду можно было принять его за простое дружеское собрание по случаю обеда или чего-нибудь вроде этого, действительная же цель его была неизвестна. Тут находились министры Мехмед-Рушди-паша, Мидхат-паша, Халиль-паша, Рашид-паша и Ахмед-Кайзерли-паша, а еще Мансур-эфенди и комендант столицы Редиф-паша. Цель собрания была известна всем, кроме Мидхата и Халиля, так как те еще до сих пор не присоединились к планам заговорщиков. Разговор зашел сначала о последних событиях с фронта военных действий, и Гуссейн-Авни-паша, не колеблясь, объявил, что в настоящих условиях при правлении Абдул-Азиса нечего и думать об успехе. -- Разве вы не видите, друзья мои, -- прибавил он, -- что все сейчас настроены против султана. Что вы скажете о его недавнем возмутительном поступке относительно принцев? -- Этого нельзя дальше выносить! -- объявил Рашид. -- Или мы должны спокойно смотреть, как убьют наследника трона? Да, убьют! Разве ты не знаешь о покушении на жизнь принца, Мидхат-паша? -- Я ничего до сих пор не знал об этом, -- отвечал Мид хат. Мансур-эфенди с удовольствием смотрел на этот взрыв так долго подготавливаемого им возмущения. Конечно, он и не думал объяснять, чья рука направила кинжал убийцы. -- Да, все так, как говорит Рашид-паша, -- сказал Мехмед-Рушди. -- Нанятый убийца проник в покои принца, и если бы принц Гамид не успел вовремя заметить опасность и отвести руку убийцы, наследник престола неминуемо погиб бы. -- Это неслыханно! -- мрачно сказал Мидхат-паша. Он давно уже в глубине души был недоволен, и малейшего повода было достаточно, чтобы направить его энергию и решительность в пользу заговора. -- Причина этого покушения ясна! -- сказал военный министр, этот неумолимый враг султана и принца Юссуфа с тех пор, как последний пренебрег его дочерью. -- Хотят, должно быть, изменить порядок престолонаследия, а что больше всего облегчит исполнение этого плана, как не устранение тех, кто имеет право на престол! -- Этот план никогда и ни в коем случае не должен исполниться! -- вскричал Мидхат-паша. -- Значит, ты совершенно одного с нами мнения, благородный паша, -- сказал Рашид, -- нововведения не должны быть приняты. -- Мы должны препятствовать исполнению этого плана всеми способами, даже если придется прибегнуть к силе! -- объявил морской министр Ахмед-Кайзерли-паша. -- Я тоже думаю, что только энергичные меры могут спасти старые законы, -- сказал Мехмед-Рушди. -- Ты молчишь, мой благородный Халиль, что же ты думаешь делать, когда будут силой менять порядок престолонаследия, ты будешь спокойно смотреть на это? -- Этого я не хочу! -- отвечал Халиль-паша. -- Этого не может сделать ни один истинный мусульманин! -- вскричал Рашид. -- Тогда мы должны действовать, -- заметил Гуссейн. -- У нас не спрашивают больше наше мнение, делают без нас все, что хотят! -- Хотят, должно быть, исполнить свои планы при помощи нового великого визиря, -- сказал насмешливо Ахмед-Кайзерли-паша. -- Этот Сади-паша только для этого и годится! Кто из нас любит его? Никто! -- Зачем этот человек стоит во главе правления? -- заметил Мидхат. -- К чему нам все его идеи, его стремление к переменам и нововведениям? Знаете ли вы его предложения, друзья мои? Нашей власти конец, если они будут приведены в исполнение! К чему нам это равенство прав, уменьшение дани вассальных государств, учреждение школ -- все эти выдумки Сади-паши? Не любовью и благодеяниями, а оружием должны мы уничтожить восстание. Мы должны быть верны нашим старым преданиям, чувствовать, что мы турки и мусульмане! -- Да, мы должны быть верны нашей вере! -- сказал, поднимаясь неожиданно, Мансур-эфенди. -- Пусть она будет нашим руководителем в этом мрачное время! Благородный Мидхат-паша сказал, что мы должны твердо придерживаться наших старых преданий, а это-то и есть главное! Кто хочет их уничтожить, должен пасть, хотя бы вместе с ним разрушилось государство! У нас только один выбор, друзья мои, или мы свергнем неверных и неспособных, или мы сами падем! -- Скажи лучше прямо, Мансур-эфенди, или султан падет, или мы вместе с государством! -- вскричал Гуссейн-Авни-паша. -- Ты сказал решительное слово! Другого выбора у нас нет, -- сказал Рашид. Глаза Мидхата-паши мрачно сверкнули. Вместе с сознанием опасности им овладело сильное желание принять участие в исполнени смелого плана. Замышлялась ни более ни менее, как государственная измена, и если бы слова, сказанные в доме Гуссейна, дошли до ушей султана, каждый из присутствующих получил бы непременно красный шнурок. Они замышляли наложить руки на наследника пророка, на "тень Аллаха", лишить его власти и захватить управление государством в свои руки. -- Да, другого выбора быть не может! -- подтвердил Ахмед-Кайзерли-паша. -- Теперь надо только узнать, что скажет Шейх-уль-Ислам, -- заметил Мехмед-Рушди. -- Я думаю, его надо пригласить сюда. -- Нет, друзья мои, -- возразил Гуссейн. -- Его появление здесь могло бы возбудить подозрения. Разве нет с нами мудрого Мансура-эфенди! Что скажет он о нашем намерении? -- Свержение султана справедливо и необходимо, когда этого требует вся страна! -- сказал Мансур-эфенди. -- Не достаточно ли для этого решения министров? -- спросил Гуссейн. -- Нет, но я могу поручиться за согласие Шейха-уль-Ислама, -- продолжал Мансур. -- Известно, что с некоторых пор Абдул-Азис страдает припадками умопомешательства. В эту ночь будет подобный припадок, и это обеспечит вашему плану помощь Шейха-уль-Ислама и его подчиненных во всем государстве. Как мог знать заранее Мансур о том, что в эту ночь с султаном будет припадок безумия? Как мог он сказать об этом заранее, если бы этот припадок не был делом его рук! -- О, тогда исчезает последняя трудность! -- вскричал Рашид. -- В народе ни один голос не поднимется в защиту султана. -- Особенно, если будет лишен престола мертвый! -- прибавил мрачно Гуссейн. Вдруг послышался стук в двери. Заговорщики с изумлением переглянулись, как бы спрашивая друг друга, что бы это могло значить. Гуссейн колебался, не зная, открыть двери или нет. Но стук снова повторился и притом громче прежнего. Тогда Гуссейн подошел к дверям и открыл их. На пороге показался его адъютант. -- Простите, ваше превосходительство! -- сказал он. -- Великий шейх Гассан приехал с поручением от его величества султана и желает видеть вас. Делать было нечего. Гуссейн не мог не принять посланника султана и, скрепя сердце, велел попросить его войти. Гассан вошел и поклонился побледневшему Гуссейну, который подумал, что его замыслы стали известны султану и его дворец оцеплен солдатами. -- Его величество султан посылает меня к тебе, благородный Гуссейн-Авни-паша, -- сказал Гассан, обращаясь к Гуссейну. -- Его. величество, видя твое усердие и верность, желает по представлению великого визиря Сади-паши дать тебе доказательство своего благоволения. Гуссейн ожидал всего, только не награды! Прочие министры, казалось, были также изумлены словами Гассана. -- Его величество султан, -- продолжал Гассан, -- награждает тебя орденом Османие с бриллиантами. С этими словами Гассан приказал войти ожидавшему его в соседнем зале камергеру и, взяв у него лежавший на красной шелковой подушке орден, передал его изумленному Гуссейну. Одну минуту Гуссейн, казалось, колебался, но вскоре ненависть одержала верх над раскаянием и благодарностью. Между тем Гассан внимательно смотрел на лица присутствующих, внутренний голос говорил ему: "Вот враги султана!". -- Прошу тебя, Гассан-бей, передать его величеству мою глубочайшую благодарность, -- сказал наконец Гуссейн, принимая орден. Только когда Гассан вышел из зала, заговорщики смогли вздохнуть свободно. -- Выслушайте меня, друзья мои! -- сказал Мехмед-Рушди. -- Скрывался ли шпионаж за этим вручением ордена или это простое совпадение, но, во всяком случае, нам надо ускорить наши действия. -- Да, это правда, Рушди-паша, -- подтвердил Рашид, -- этого любимца султана и принца Юссуфа надо остерегаться. Я заметил его пытливые взгляды, он нам не доверяет! -- Зачем при дворе эти любимцы, ради которых отстраняют от дел других, более достойных? Что мне в этом ордене, когда я получил его благодаря милости выскочки! -- вскричал в бешенстве Гуссейн, бросая орден на пол. -- Кто управляет султаном? Этот Сади-паша, из-за которого был отстранен благородный Мидхат-паша, и этот любимец султана, великий шейх Гассан-бей! Клянусь Аллахом, это должно кончиться! И это будет так, если вы думаете, как я! -- Да, мы согласны с тобой! -- раздалось со всех сторон. -- Выслушайте мой совет! -- послышался голос Мидхата-паши. -- Говори, благородный паша! -- сказал Гуссейн. -- Мы готовы последовать твоим советам. -- Нам необходимо принять твердое решение! -- начал Мидхат-паша. -- Не возбудив подозрений, нам едва ли можно будет еще раз собраться, поэтому я советую сегодня обсудить весь план действий. Кто за свержение султана, тот пусть подойдет ко мне, кто против, тот пусть останется на месте! Все столпились около Мидхата, даже Халиль-паша присоединился к заговорщикам. -- Хорошо, друзья мои! -- продолжал Мидхат. -- Свержение Абдула-Азиса решено. И чтобы не рисковать успехом, мы должны спешить. -- Назначь день и ночь! -- сказали заговорщики. -- Скоро будет последнее число мая, пусть оно и будет последним днем власти Абдула-Азиса и его сына. -- Хорошо, мы согласны. -- Мудрое предложение Мидхата-паши принято! -- вскричал Гуссейн. -- Мудрый Баба-Мансур ручается нам за помощь Шейха-уль-Ислама. Но если нам удастся свергнуть султана, нам необходимо будет закончить дело и не останавливаться на полпути. Что сделаем мы с Абдулом-Азисом? Смерть должна освободить трон и успокоить нового султана. Абдул-Азис и его сын должны умереть! Несколько минут продолжалось молчание. Слова Гуссейна, казалось, устрашили всех. -- Отчего вы молчите, друзья мои? -- продолжал он. -- Вы сделали уже один шаг и останавливаетесь перед следующим? Я повторяю еще раз, Абдул-Азис и его сын Юссуф должны умереть! Поручите мне сделать их смерть похожей на самоубийство. -- На самоубийство помешанного! -- прибавил хладнокровно Мансур-эфенди. Мидхат и Халиль взглянули с немым изумлением на бывшего Шейха-уль-Ислама. Его хладнокровие пугало их, они нуждались в Мансуре для своих целей, но чувствовали, тем не менее, к нему некоторое отвращение. -- Прежде всего должен быть устранен Сади-паша, -- продолжал Гуссейн. -- Этот новый советник султана и великий визирь стоит нам поперек дороги. Он должен быть устранен, так как нам никогда не привлечь его на нашу сторону. -- И великий шейх Гассан должен пасть! -- сказал Мансур-эфенди. -- Прежде надо подготовить падение Сади-паши, -- сказал Рашид. -- Расскажите султану об ужасе грозящего возмущения, подготовленного этим выскочкой, и не пройдет и дня, как великий визирь падет! -- Я предлагаю свою помощь для этого! -- вмешался Мехмед-Рушди. -- О, если ты присоединишься ко мне, никакая сила на земле не спасет Сади-пашу! -- вскричал Гуссейн. -- Я тоже готов помочь вам, -- сказал Рашид. Мансур улыбнулся. -- Сади-паша будет первым! -- заметил он. -- За ним последуют султан и все его приверженцы! Разделив таким образом между собой роли в предстоящей кровавой драме, заговорщики разошлись.

ХХШ. Счастливая звезда Сади закатывается

Выйдя из дома военного министра, Гассан тотчас поехал во дворец великого визиря. Сади-паша еще работал со своими секретарями. Узнав о приезде друга, он поспешил ему навстречу. -- Я хочу переговорить с тобой наедине, -- сказал ему в сильном волнении Гассан. -- Что с тобой? Отчего ты так взволнован? -- спросил Сади. -- Нас никто здесь не может услышать? -- продолжал Гассан. -- Нет! Ты можешь говорить обо всем. -- Я был у Гуссейна-Авни-паши. -- Ты возил ему орден? -- Да, и я нашел в его доме странное собрание! Знаешь ли ты о совете министров, который сейчас проходит? -- Нет, Гассан, но успокойся, же. друг мой! -- Знаешь ли ты, что на этом совете присутствует бывший Шейх-уль-Ислам? -- Кто? -- Мансур-эфенди! Сади вздрогнул. -- Как! -- вскричал он удивленно. -- Мансур в доме Гуссейна-Авни-паши? -- С каких это пор на советах министров присутствует комендант Стамбула? -- Редиф-паша? -- Да, и он был там! Выслушай мой совет, Сади, и последуй ему, иначе все погибло! Будет поздно, если мы пропустим эти часы! Надо принять решительные меры. Еще можно все поправить! Ты должен приказать арестовать всех, кто теперь находится в доме Гуссейна-паши! -- Что за мысль, дорогой мой друг! -- Поверь мне, Сади, теперь решается все! В доме военного министра замышляется что-то ужасное, я прочитал это на лицах собравшихся там! -- Остановись! Ты слишком легко поддаешься мрачным предчувствиям! -- Все погибло, если ты не последуешь моему совету! -- продолжал настаивать Гассан и перечислил всех, бывших у Гуссейна. -- Но что они могут замышлять? -- Я уверен, что они подготавливают что-то ужасное! Твое свержение, может быть, или что-нибудь еще хуже! Но время еще не ушло! Ты можешь еще все поправить! -- Арестовать первых сановников государства! Какой необдуманный поступок, Гассан! На каком основании я могу дать такое неслыханное приказание? -- Ты велишь арестовать их за государственную измену, я уверен, что они замышляют, по меньшей мере, это! -- Что за мысль, Гассан! -- Завтра будет уже поздно! Ты колеблешься, ты смеешься, Сади! Умоляю тебя, последуй моему совету! -- Гуссейн-паша слишком честен, слишком предан султану, чтобы в нем могла зародиться подобная мысль! Вспомни также о благодарности и дружбе со мной Халиля-паши! -- Не верь этой дружбе и благодарности, Сади! Не рассчитывай на верность Гуссейна. Заклинаю тебя всем, что тебе дорого, только на этот раз послушайся моего совета. Вели отряду надежных солдат оцепить дом военного министра и арестовать всех, кто там находится. Я принимаю на себя ответственность перед султаном за этот поступок. Подумай только, что там Мансур! Одно присутствие этого человека доказывает, что готовится измена! Разве ты не знаешь его? Сжалься над собой, Сади. -- Довольно, друг мой! -- прервал Сади со спокойной улыбкой. -- Ты заблуждаешься. Твоя подозрительность заводит тебя слишком далеко! Как могут все министры составить заговор против меня и султана? Выслушай меня спокойно! Очень может быть, что министры недовольны моими планами, но тогда их вражда направлена только против меня одного, а я их не боюсь. -- Нет, они замышляют не только против тебя, но против всех существующих порядков. И ты можешь еще предотвратить опасность. -- Это невозможно, Гассан! Что сказали бы о подобном поступке? Да и, кроме того, я не верю в измену. Ты знаешь, что Мехмед-Рушди-паша при каждом удобном случае доказывает мне свою преданность. -- Тем более опасайся его. -- Ты знаешь также, что Халиль-паша обязан одному мне своим возвышением. Он известил бы меня, если бы заговор против меня на самом деле существовал. -- Не доверяй ему, Сади! Последние дни мая будут богаты событиями. 31 мая день рождения Лейлы, дочери Гуссейна, и слуги мои говорили мне, что в этот день в доме Гусейна будет большой праздник. -- Что же ты в этом усматриваешь, друг мой? К чему все эти мрачные мысли? Позволь мне идти моим путем, прямым путем, который всегда ведет к цели, несмотря ни на что. -- Пусть же тогда погибнет все благодаря твоей беспечности, -- сказал мрачно Гассан. -- Вместе с тобой я мог бы еще предотвратить опасность, но один я не в силах этого сделать. Ты спокойно работаешь над своими планами, а враги уже подкапываются под тебя. Даже султан, хотя он по-прежнему ценит тебя, с тех пор, как ты покинул принцессу, относится к тебе по-другому. Поверь мне, что слова клеветников легко проникнут в его душу. -- Я исполняю свой долг и только стремлюсь доставить спокойствие стране. Этого довольно. -- Как знаешь, Сади! Да защитит тебя Аллах! Люди уже не смогут этого сделать! -- вскричал Гассан и поспешно удалился из дворца. Сади с состраданием смотрел вслед уходящему другу. Он жалел Гассана, которому повсюду мерещились мрачные тучи и опасность. Но буря уже собиралась над его головой, и его счастливая звезда закатывалась. Между тем волнение в Константинополе еще больше усилилось и начинало принимать угрожающий характер. Фанатичные дервиши возбуждали религиозную ненависть черни и открыто проповедовали священную войну против неверных. А министр внутренних дел и полиции Рашид-паша и не думал принимать какие-либо меры для наведения порядка и спокойствия в городе, напротив, он даже втайне разжигал страсти черни. Вечером того дня, когда происходило собрание министров в ломе военного министра, Рашид неожиданно явился в Беглербег и попросил аудиенции у султана, говоря, что хочет сообщить ему важные известия. Он вошел к султану с таким озабоченным видом, что тот невольно заметил это и спросил его о причине его волнения. -- Надо опасаться больших несчастий! -- отвечал мошенник. -- Волнение в народе принимает угрожающие размеры, и уже есть признаки, что следует опасаться открытого возмущения. Ничто не могло испугать султана больше этого известия о тайной опасности. -- Возмущения? -- спросил он. -- Чего же хочет народ? -- Это и мне пришло в голову прежде всего, -- отвечал хитрый Рашид, -- и я попытался собрать сведения. Все донесения говорят одно и то же. Народ требует усмирения гяуров силой оружия, и его раздражают нововведения твоего великого визиря. -- Народ не хочет перемен? -- спросил султан. -- Нет, народ проклинает их, угрожает советникам вашего величества, -- продолжал Рашид-паша. -- Народ хочет видеть, как прольется кровь христиан. -- Разве не довольно уже пролито крови! -- вскричал Абдул-Азис. -- Народ боится, что великий визирь Сади-паша хочет уничтожить веру наших отцов и наши старые предания! Народ не доверяет первому министру вашего величества. Против него особенно сильно проявляется недовольство. -- В казармах довольно войск, чтобы подавить возмущение черни, -- сказал мрачно султан. -- Но в нынешнее тяжелое время опасность удваивается. Я подумаю, что надо сделать. Благодарю тебя, Рашид-паша, за твое усердие и надеюсь, что ты и впредь будешь наблюдать за спокойствием и порядком в столице. Эти слова означали конец аудиенции, и Рашид вышел, почтительно поклонившись своему повелителю. Радость наполняла его душу при мысли, что он успел сделать первый шаг к выполнению плана, составленного заговорщиками. Доверие султана к Сади поколебалось. Но оказалось, что Рашид-паша явился во дворец не только для аудиенции у султана. У него была еще одна цель. Вместо того, чтобы оставить дворец, он углубился в его переходы, направляясь к покоям самого султана. Эта часть дворца, где находился также гарем, была в ведении особого визиря, которого можно было бы назвать гаремным министром. Этот визирь был во всех отношениях равен с прочими министрами, за исключением того, что он не присутствовал на заседаниях совета министров. Рашид-паша велел одному из евнухов передать визирю, что он желает его видеть. Евнух поспешил исполнить приказание паши, и не прошло и четверти часа, как визирь гарема вышел к ожидавшему его Рашиду. -- Мансур-эфенди посылает тебе свое приветствие, -- сказал, сдерживая голос, Рашид-паша. -- Он поручил мне также передать тебе этот сверток, если возможно, без свидетелей. Что в нем, я не знаю, -- продолжал он, подавая визирю узкий и длинный сверток, который он вынул из кармана своего платья. -- Я приносил уже тебе однажды подобный сверток. -- Я помню это и благодарю тебя, -- отвечал визирь, поспешно пряча таинственную посылку Мансура. -- Мудрый Мансур-эфенди сообщил тебе еще что-нибудь? -- Он оказал следующие слова: "Это предназначено для этой ночи! Скажи так благородному паше". Больше он ничего не поручал мне. -- Его желание будет исполнено! -- сказал визирь. Этими словами закончился их разговор, никем не слышанный, но который должен был иметь важные последствия. Немного спустя после отъезда Рашида-паши во дворец явился Гуссейн-Авни и также попросил аудиенции. Он был тотчас принят, так как Абдул-Азис в это смутное время очень дорожил военным министром. Он доверял ему больше, чем остальным министрам, и всеми силами старался привязать его к себе; с этой целью он и наградил его важнейшим орденом государства. Восстание росло с каждым днем, и положение Турции становилось все более и более опасным. Это имело громадное влияние на слабого султана. Известие о волнениях в столице еще больше усилило его страх. Имей Абдул-Азис больше твердости и решительности, чтобы узнать причины беспорядков и неудовольствия в народе, он понял бы, что виной всему были высшие чиновники Порты. Он сумел бы тогда отличить своих врагов от тех, которые действительно были воодушевлены благородными стремлениями и искренне желали блага государству. Тогда, может быть, ему удалось бы отклонить грозившую ему опасность. Но он верил больше всего тем, которые только что составили заговор против него и его сына, чтобы лишить их трона и жизни. -- Я хотел доказать тебе сегодня мое расположение, -- сказал султан своему неумолимому врагу, когда тот униженно склонился перед тем, кого замышлял погубить. -- И я пришел, ваше величество, прежде всего для того, чтобы повергнуть к ногам вашим мою глубочайшую благодарность! -- отвечал Гуссейн. -- Разве благодарность не дает тебе покоя, Гуссейн-паша, что ты так спешишь? -- Я не беспокоил бы сегодня ваше величество, -- сказал военный министр, -- если бы на то не было важной причины. Приближающаяся опасность вынуждает меня возвысить предостерегающий голос, пока еще не поздно. -- И ты? -- спросил в испуге султан. -- Что значат твои слова? -- Я пришел, чтобы предостеречь ваше величество против смелых планов, которые преследует новый великий визирь, -- продолжал Гуссейн. -- Я не сомневаюсь, что Сади-паша делает это с добрыми намерениями, я сам слишком хорошо знаю его благородство. Но неопытность увлекла его на опасный путь. Народ и даже армия недовольны им. Нам нельзя будет рассчитывать на войско при приведении в исполнение планов Сади-паши. -- Что ты говоришь? Войска отказываются повиноваться? -- О, этого еще нет, ваше величество, но дух недовольства и сомнения овладел умами, и я вижу, что армия с недоверием смотрит на Сади-пашу. Эти слова Гуссейна решили участь Сади. Султан даже не подумал проверить истину слов министра, он вполне поверил ему. Как предвидел Гассан, слова, направленные против его бывшего любимца, легко нашли доступ в душу султана. Он тотчас решил лишить Сади сана великого визиря, тем самым оказав огромную услугу споим врагам. Между тем Гассан был так убежден в существовании заговора, что искал способ отвратить опасность без помощи Сади. Какое-то предчувствие говорило ему, что последняя майская ночь будет богата событиями. Поэтому он решил опередить заговорщиков. Надо было спешить, так как конец мая был уже близок. Решение Гассана было безумно смелым, так как после отказа Сади он остался один против всех важнейших сановников государства. Но Гассан был из числа тех людей, которые не отступают ни перед каким делом, если только оно кажется им справедливым и необходимым.

XXIV. Кровавая ночь в гареме

Оставшись один, визирь султанского гарема открыл сверток, переданный ему Рашидом от имени Мансура-эфенди. В нем находились четыре розовых свечи, в точности похожих на те, которые обыкновенно горели в покоях султана. Но хотя с вилу не было никакого отличия, оно должно было существовать, и свечи должны были иметь какое-то особое назначение, известное только визирю, так как никакое письменное объяснение не сопровождало посылку Мансура. Уже один раз были посланы Мансуром такие свечи в гарем султана, и в ту ночь у Абдула-Азиса был припадок помешательства, причина которого осталась неизвестной. Только приближенные султана знали об этом припадке, похожем на какое-то дикое опьянение. Взяв свечи, визирь вошел в те покои, в которых султан обыкновенно проводил вечер. Все было пусто и безмолвно, ни одной невольницы, ни одного евнуха не встретилось визирю. Как мы уже сказали, свечи, посланные Мансуром, нисколько не отличались от тех, которыми обыкновенно освещались покои султана, так что их можно было незаметно переменить, что и сделал визирь. Две свечи он поставил в спальне султана, а две -- в соседней комнате, где на низком столе стояли приготовленные для султана графины с дорогими винами из всех стран. Абдул-Азис любил перед сном выпить вина вместе со своими избранными женами. Шампанское уже давно надоело султану, и в последнее время он обратил свое внимание на испанские вина, изредка только пробовал он сладкое венгерское, которое больше всего нравилось его женам. Стены были обиты темно-красным шелком, пол покрыт мягким ковром. В комнате царил приятный полумрак, так как все освещение ее состояло из нескольких розовых свечей. Сама спальня султана была убрана с необыкновенной роскошью. Над широкой и мягкой шелковой постелью возвышался балдахин, украшения и кисти которого были из чистого золота. Стены были сделаны из голубого просвечивающегося камня, на котором сверкали, как звезды, золотые и серебряные блестки. В нише стены стоял под золотой висячей лампой малахитовый столик, на котором лежал развернутый Коран, по своей древности и роскошным украшениям считавшийся драгоценностью. Около постели в стене виднелся ряд пуговок из различных драгоценных камней. Если султану приходила фантазия послушать музыку, то ему надо было только тронуть одну из этих пуговок, и тотчас же раздавались звуки скрытого в стене органа. Слабый аромат амбры разносился по всем покоям гарема. Из покоев султана в гарем вел широкий коридор, предназначавшийся только для слуг, так как для самого султана существовал другой ход, скрытый в стене и замаскированный вращавшимся зеркалом в спальне султана. Залы гарема были также убраны со всевозможной роскошью, но от времени и небрежного присмотра их украшения обветшали, так что они походили больше на залы парижских публичных балов, чем на покои дворца. В маленьком зале, уставленном диванами, ожидали султана его многочисленные жены. Тут были красавицы Армении, Египта, Грузии, Кавказа и Аравии. Не было недостатка и в дочерях Европы. Одним словом, тут были собраны представительницы всех стран и частей света. Зал окружала галерея, на которой находился гаремный оркестр и наигрывал своеобразные мелодии в чисто восточном вкусе, которые показались бы странными европейскому уху. Как только в дверях зала показался султан, среди женщин произошло радостное движение, но ни одна из них не бросилась навстречу султану. Все должны были ожидать, кого из них выберет султан, которой отдаст он предпочтение на этот вечер. Только тогда могли некоторые из них сгруппироваться около повелителя. Одни подавали ему длинную трубку, другие приносили в маленьких чашечках кофе и шербет. Обыкновенно за музыкой следовали происходившее в соседнем большом зале представление акробатов и борьба атлетов, затем танцы придворных танцовщиц, потом султан уходил в свои покои в сопровождении избранных жен. Этот вечер не был исключением. Когда султан вернулся в свои покои, в которых уже горели розовые свечи, распространявшие тонкий аромат, евнухи тотчас же принесли вино. Для женщин были поданы бокалы шампанского, а для султана канское вино, которое он в последнее время предпочитал всем остальным. Вдруг султан впал в беспокойство. Им овладело какое-то странное волнение, капли пота выступали на лбу, чрезмерно расширенные глаза дико блуждали по стенам. Он приказал увести женщин, начинавших жаловаться на сильную головную боль. Схватив со стены саблю, Абдул-Азис, как бы движимый инстинктом, сбил на пол один из канделябров с розовыми свечами. Но при этом одна из свечей продолжала гореть, а вслед за ней начал тлеть ковер. Не обращая на это внимания, султан вскочил с дивана, на котором сидел, и с обнаженной саблей бросился в свою спальню. Спальня была также наполнена ароматом, распространяемым свечами, который, по-видимому, оказывал такое странное влияние на султана. Два оставшихся евнуха бросились тушить тлеющий ковер. Вдруг на пороге снова появился Абдул-Азис с таким ужасным и злобным выражением лица, что страх невольно обуял обоих евнухов. На измененном, неузнаваемом лице султана лежала печать безумия. Широко раскрытые глаза, казалось, хотели выскочить из орбит. Бледные, почти белые губы бормотали бессвязные слова. Но позади султана виднелось нечто, еще более ужаснувшее евнухов. В спальне показались пламя и клубы дыма -- горели подушки и одеяла. И там Абдул-Азис, объятый слепым бешенством, разбил и сшиб саблей канделябры. Евнухи бросились мимо султана, продолжавшего бешено махать саблей, и начали прилагать все усилия, чтобы потушить пожар. При виде этого непонятный гнев овладел султаном, и он бросился на евнухов, которые уже успели при помощи ковров и подушек потушить огонь. Один из рабов увидел вовремя приближавшегося с обнаженной саблей султана и, поняв грозившую опасность, успел отскочить в сторону. Затем он с громким криком бросился в коридор, ища спасения в бегстве. Но другой евнух не успел спастись, и сильный удар саблей по голове повалил его без чувств на пол. Ударив несколько раз саблей несчастного, Абдул-Азис оставил его и, перенеся свой гнев на бежавшего, начал преследовать его, размахивая в воздухе окровавленной саблей. В одну минуту ужасная весть облетела весь гарем, и все разбежались в страхе перед султаном. Женщины убегали в самые отдаленные комнаты и запирались там. Черные слуги и евнухи в паническом страхе собрались в отдельном зале дворца, думая найти там укрытие, как вдруг среди них появился обезумевший султан. Все бросились бежать, никто не осмелился вырвать оружие из рук бешеного. Выход был слишком тесен, чтобы все могли вовремя убежать, и несколько раз сверкнула в воздухе сабля султана, каждый раз находя новую жертву. Стены и ползала окрасились кровью. Наконец удалось запереть все выходы из покоев султана. Долго еще были слышны крики безумного, звон разбитых зеркал, шум ломаемой мебели, но мало-помалу все стихло. Наступило утро. Явились доктора и султанша Валиде, и только тогда решились войти в покои султана. Он лежал без чувств на полу в одной из зал, все еще держа в руке окровавленную саблю. По приказанию докторов султан был перенесен в его спальню. Когда он через несколько часов очнулся, то был в полном сознании и не помнил ничего из событий прошедшей ночи, а только жаловался на усталость и головную боль.