XXI. Казнь Гассана

Погребение министров было произведено с большим великолепием и почестями, как будто они заслужили этот почет. Поступок Гассана загладил их проступки, превратил их в мучеников, так как только немногие знали, что было причиной действий Гассана. Гассан был приговорен к позорной смерти на виселице, но, как мы знаем, он нисколько не боялся смерти, он жертвовал жизнью ради своих убеждений, он страшно отомстил за смерть своего повелителя, он достиг своей цели и не желал ничего больше. Мы оставили Гассана в то время, как он упал, тяжело раненный кавассами, и был отнесен в башню сераскириата. Он был ранен в спину и в голову, никто не знал, были ли его раны смертельными, но этого было достаточно, чтобы сломить сопротивление Гассана. Когда Гассан был доставлен в тюрьму, известие о смерти Гуссейна уже распространилось среди солдат, и они отовсюду спешили, чтобы отомстить за смерть Гуссейна, и в слепой ярости бросались на Гассана, так что кавассы едва могли защитить его. Но когда Гассана передали страже, то та без жалости бросила его в предназначенную для него камеру, не заботясь о его ранах. На другой день по приказанию султана в тюрьму явился визирь с несколькими офицерами, чтобы допросить убийцу министров. Войдя к Гассану, они нашли его, лежащего на полу в луже крови, на том самом месте, куда его накануне бросили солдаты. Визирь наклонился к нему... -- Мы пришли к покойнику! -- сказал он глухим голосом. -- У великого шейха Гассана две глубокие раны, -- прибавил один из офицеров. -- Он уже почти совсем окоченел, -- сказал другой. -- В этом виноваты его сторожа, -- сказал после небольшого молчания визирь, -- и они не избегнут строгого наказания. Тем не менее мы подвергнемся большой опасности, если скажем об этом. -- В таком случае мы умолчим об этом. Пусть другие, кто придет после нас, сообщат это неприятное известие, которое помешает публичному наказанию преступника. -- Пусть другие донесут об этом! -- согласились все офицеры. -- Пусть его смерть будет нашей тайной, -- решил визирь, -- мы ничего о ней не скажем. Мертвый Гассан был оставлен на полу в луже черной, запекшейся крови. Комиссия оставила его, не тронув, двери были заперты, и ни султан, ни оставшиеся в живых министры, ни народ не подозревали, что приговоренный к виселице Гассан давно избавлен смертью от земного наказания. Правда, стража донесла Кридару-паше, что Гассан не шевелится и лежит холодный и вытянувшийся... Но Кридар-паша запретил повторять это под страхом смерти, так как убийца министров не должен был умереть. Этого приказания было достаточно, чтобы заставить всех молчать. В башне сераскириата распространился слух о смерти Гассана, но никто не смел говорить об этом открыто. Он был мертв, но это выдавали за неправду, так как он был приговорен к смерти на виселице. Неожиданная смерть Гуссейна и последовавшие за ней события сделали несвоевременным захват Золотых Масок, которым должен был руководить Лаццаро, все еще находившийся в сераскириате. Лаццаро тоже узнал, что Гассан мертв, и это представляло большое затруднение, так как его публичная казнь должна была состояться во что бы то ни стало. Тогда Лаццаро попросил аудиенции у Кридара-паши и был принят им. -- Ты -- грек Лаццаро, обещавший выдать нам людей, которых зовут Золотыми Масками? -- спросил Кридар. -- К твоим услугам, благородный паша! Прошу тебя выслушать меня, я хочу передать тебе нечто о Гассане-бее, могу ли я говорить? -- Говори! -- В Афинах я был однажды свидетелем казни одного разбойника, которому, однако, удалось умереть раньше! -- Какое же это имеет отношение к Гассану-бею? -- Так как для устрашения других разбойника надо было казнить во что бы то ни стало, -- продолжал Лаццаро, -- то поступили следующим образом: виселицу сделали очень низкой, любопытных держали как можно дальше и повесили мертвого, так что никто из толпы и не заметил, что палач показал свое искусство над трупом. -- Все это дело Будимира, а не твое и не мое, -- резко сказал Кридар и без разговора отпустил грека, но затем отдал приказание, как только придет Будимир, сейчас же отвести к нему Лаццаро. Между тем день казни Гассана был уже объявлен, и в таком городе, как Константинополь, нашлось немало людей, желающих посмотреть на казнь. Известие о смерти Гассана не было распространено в народе, который радовался предстоящему зрелищу. В день казни черкес-палач явился в башню сераскириата. Этот человек, в котором, казалось, давно уже умерли все чувства, был странно взволнован известием о том, что ему придется казнить Гассана. Войдя в тюрьму и увидев на полу безжизненное тело Гассана, палач почувствовал еще большее волнение. -- Хм, у него такой вид, как будто он уже умер! -- раздался голос возле Будимира. Палач обернулся, за ним стоял грек Лаццаро как человек, имеющий на это право. -- Над Гассаном-беем нельзя исполнить никакого приговора, -- отвечал палач, -- он мертв. -- Тем не менее он должен быть казнен, -- заметил Лаццаро. -- Пусть его казнит, кто хочет! -- ответил палач. -- Это значит, что ты не хочешь его вешать? -- спросил Лаццаро. Палач немного подумал, затем повернулся к греку. -- Ты прислан допрашивать меня? -- спросил он. -- Нет, я прислан только дать тебе совет, -- дипломатично отвечал Лаццаро. -- Это не моя обязанность -- вешать мертвых! -- Ты не так понял меня, Будимир, -- перебил Лаццаро рассерженного черкеса, -- я должен дать тебе совет не относительно того, что надо казнить мертвеца, а относительно того, как устроить казнь, чтобы никто не заметил преждевременной смерти. Будимир покачал головой. -- Побереги свой совет для других, -- сказал он, -- я не нуждаюсь в твоих советах. Лаццаро постоял еще несколько минут около черкеса, затем вышел вон. Когда Будимир хотел уйти, то в коридоре его остановил караульный, говоря, что комендант башни требует к себе палача. -- Комендант? -- рассерженно спросил Будимир. -- Скажите, какая честь! Иди вперед, я следую за тобой. Черкес понял, что что-то не так, но он был совершенно спокоен и хладнокровен. Придя к Кридару-паше, он поклонился ему. Паша пристально взглянул в ужасное лицо палача, выражавшее непоколебимую волю. -- Был ли ты у приговоренного? -- спросил Кридар-паша. -- Да, я был у мертвого Гассана-бея, -- отвечал палач. -- Завтра, после заката солнца, ты должен исполнить вынесенный ему приговор. -- Этого я не могу сделать, благородный паша. -- Не можешь? -- Это не моя обязанность -- казнить мертвых! -- И все-таки ты должен это сделать! -- Кто это говорит? -- спросил Будимир, глядя в лицо паше. -- Такой отдан приказ! -- Я не стану казнить мертвого! -- Ну, так тебя принудят к этому! -- с гневом вскричал Кридар. -- Кто? -- Я! -- Этого ты не можешь сделать, благородный паша! -- со злобной улыбкой возразил Будимир. -- Ты останешься здесь до казни, может быть, будешь тогда сговорчивее. -- Силой ты от меня ничего не добьешься, благородный паша. Ты можешь держать меня здесь, но ты не сможешь принудить меня вздернуть на виселицу мертвого перед собравшимся народом. Кроме того, еще надо поставить виселицу. -- Довольно! Ты думаешь, что только ты один можешь казнить, но есть и другие, способные сделать то же самое. Я нашел такого человека. Ты не хочешь совершить казнь, за которую назначено тройное вознаграждение, хорошо, в таком случае этот другой заменит тебя! Потому что казнь должна быть совершена! Ты же останешься здесь! Казалось, что эти слова произвели неописуемое впечатление на Будимира, может быть, это была только ловкая ложь со стороны Кридара, подметившего слабую сторону этого непоколебимого человека, во всяком случае, слова Кридара не остались без внимания. -- Что ты говоришь? -- поспешно спросил палач, -- Другой? -- Ты отказываешься исполнить свою обязанность, хорошо! Тогда твое дело исполнит другой и получит тройное вознаграждение... -- Что мне за дело до вознаграждения! Но никто другой не должен занимать моего места! -- Ты думаешь, что только ты один способен на это? -- Другой, когда я еще жив! Такого позора Будимир не перенесет. -- Кто же виноват в этом... Будимир, видимо, боролся с собой, затем подошел к Кридару. -- Я исполню приговор! -- сказал он. -- Как над живым? -- Пока я жив, никто не займет моего места! Я согласен! Отпусти меня! -- Твоих слов для меня достаточно. Ты свободен! Исполни завтра после заката солнца твой долг! -- закончил разговор Кридар-паша и отпустил черкеса. К утру следующего дня на рыночной площади была готова виселица, но на этот раз она была построена гораздо ниже обыкновенного. Еще задолго до заката солнца на площадь были приведены войска и поставлены густой стеной вокруг эшафота, чтобы помешать народу приблизиться к месту казни. Даже все ближайшие дома были заняты солдатами, так что никто из посторонних не мог бы увидеть вблизи, что будет происходить на эшафоте. Несмотря на это, площадь была битком забита народом, который и не подозревал, что собрался смотреть на казнь мертвеца, и только уже впоследствии слухи об этом дошли до народа из иностранных газет. Что касается опасений визирей относительно восстания из-за Гассана, то о нем не могло быть и речи, вся толпа собралась только из одного любопытства. Редиф-паша и Кридар-паша находились в одном из домов на площади и смотрели из окна. Они лично убедились, что не грозит никакая опасность, и только хотели видеть, как исполнит палач свое отвратительное дело. Солнце уже зашло, а кареты с преступником все не было видно, казалось, что Будимир запаздывал. Любопытные с удивлением качали головами, так как с Будимиром это случилось впервые. Никто не знал, что ему было предписано опоздать, чтобы сильнее стемнело. Наконец вдали показалась карета. Солнце давно зашло, и вечерний сумрак уже распространился над Константинополем. Напрасно толпа хотела рассмотреть казнь, темнота и войска, окружавшие эшафот, делали это совершенно невозможным. По окончании казни войска удалились, и у виселицы было оставлено только несколько часовых. Толпа также стала расходиться. На другое утро Будимир снял труп с виселицы. Так окончилась эта отвратительная комедия.

XXII. Доказательство любви

– - Я думаю, бей, -- говорил Зоре граф Варвик, сидя у него в гостях, -- я думаю, что вас привела сюда любовь к леди Страдфорд. -- Вы думаете, граф, что я не взял места в Мадриде единственно из-за леди? Вы ошибаетесь! Я не принял места потому, что принять его было бы для меня унижением и что я ничем не заслужил выказанной мне неблагодарности... -- Конечно, нет. Я думаю, что в Турции все идет вверх дном. -- Главные виновники уже наказаны Гассаном-беем! -- продолжал Зора в волнении. -- Что касается меня, то у меня есть на что жить и без службы, поэтому я решил ее бросить! -- Но во всяком случае причина вашего возвращения и решения жить здесь не кто иной, как прекрасная вдова, которую вы освободили от ее мучителя. -- Да, граф, я не стану лгать, вы правы! -- Я знаю, что вы любите леди! -- И это правда. Граф Варвик помолчал немного. -- А я знаю, что вы не любите леди, -- сказал Зора. -- Сказать, что я ее не люблю, было бы слишком много, -- возразил граф, -- я признаю ее красоту, любезность и ум, но... -- Говорите, не стесняйтесь! -- Я боюсь, что она не в состоянии сделать человека действительно счастливым! -- Другими словами, вы считаете леди бессердечной кокеткой! -- Да, что-то вроде этого. -- Я боюсь, что вы ошибаетесь, граф. Варвик засмеялся. -- Вы неизлечимы! -- сказал он. -- Но все-таки я сомневаюсь, чтобы леди смогла полюбить по-настоящему! Я не верю, что она может чувствовать подлинную, бескорыстную любовь. Это мое внутреннее убеждение, и я считаю своим долгом сказать вам об этом, чтобы предостеречь вас! -- Я сначала также сомневался в ней, граф, пока не узнал историю ее жизни. -- Вы в состоянии сделать решительный шаг, не оставляйте без внимания моих сомнений! -- сказал с жаром граф Варвик. -- Я боюсь, что леди известно о вашем громадном богатстве и что оно играет немалую роль в ее привязанности к вам. -- Граф Варвик, -- с упреком сказал Зора, -- мне кажется, что вы заходите слишком далеко. -- Простите мне мои слова, я говорю, желая вам добра. Я не могу избавиться от мысли, что леди думает только о себе и что ваше богатство имеет для нее немалую цену. Не сердитесь на меня! -- Мне очень жаль, что вы имеете о ней такое мнение, и моя обязанность защищать ее, так как я знаю историю ее страданий! Но слова на вас не действуют, поэтому я дам вам другое доказательство своей правоты. -- Доказательство ее любви! -- сказал Варвик. -- Хорошо! Вы утверждаете, что леди корыстолюбива, что она не в состоянии любить самоотверженно, что она мечтает о моем богатстве, я же утверждаю обратное! Я верю в любовь и бескорыстие леди Страдфорд! Я готов дать вам блестящее доказательство того, что вы заблуждаетесь! -- Вы очень обрадуете меня этим и... удивите! -- Хорошо, сегодня же вечером вы будете иметь это доказательство. -- Каким образом? -- Это вы узнаете сегодня вечером или завтра утром, и даю вам слово, что леди ничего не будет подозревать. Варвик встал. -- Я с нетерпением буду ждать вашего доказательства, -- сказал он, прощаясь. -- Прощайте и не сердитесь на вашего друга. -- Вы идете домой? -- Да, я буду ждать вашего доказательства! -- В таком случае, вы поедете по Реджент-стрит, и я попрошу вас довезти меня до дома леди Страдфорд. -- С удовольствием. Молодая вдова, чувствовавшая себя необыкновенно счастливой после смерти адмирала, только что вернулась домой, сделав несколько визитов, когда ей доложили о приезде Зоры, которого она еще не видела со времени его возвращения из Турции. Она сейчас же приказала принять его. -- Как я счастлива, что вижу вас! -- воскликнула она радостно, протягивая Зоре руки. -- Когда вы вернулись в Лондон? -- Два дня тому назад, миледи! -- И только сегодня приехали ко мне! -- Я чуть было совсем не уехал, не простившись с вами лично, миледи! -- отвечал Зора. -- Что с вами, Зора, -- вскричала леди Страдфорд, -- я так рада, что вижу вас, а вы холодны со мной, как никогда! Что случилось? Что встало между нами? -- Я приехал, чтобы проститься, миледи! -- Вы хотите снова оставить Лондон? -- Я приехал только для того, чтобы устроить свои дела. -- А куда вы едете? -- Меня назначили в Мадрид, но я думаю бросить службу. -- Вы не едете в Мадрид? -- Нет, миледи, я бросаю службу! -- Если вы чувствуете себя оскорбленным, то я вполне сочувствую вашему решению. -- И я думаю возвратиться в Стамбул! -- В Стамбул? Почему же вы не хотите остаться здесь? -- Я буду говорить с вами откровенно, Сара! Я оставляю Лондон потому, что не могу больше здесь жить! Я беден и, выходя в отставку, лишаюсь последних средств, но я не стыжусь признаться в этом потому, что не считаю бедность пороком. -- И поэтому вы хотите уехать? -- При перемене моих обстоятельств мне будет легче там, где меня знают! -- Вас и здесь знают, Зора! -- Да, меня знали, пока я был при посольстве, пока дела мои были сравнительно блестящи, но теперь совсем иное, дорогая леди! Зору-бея, атташе при посольстве, все знали и любили, но Зору-бея без места и без средств не будут ни знать, ни любить. -- В основном вы правы, Зора, но есть и исключения! -- Я не желаю сострадания, миледи! Я ничего больше ненавижу, чем сострадание. -- Вы слишком горды, Зора, чтобы внушать сострадание! -- Как бы то ни было, в Стамбуле мне легче будет занять новое положение. -- И ваше решение окончательно? -- Да, миледи, я только хочу привести здесь в порядок свои дела, а затем вернусь в Константинополь. Я приехал к вам, чтобы проститься! -- Это для меня так... неожиданно... -- сказала Сара, побледнев и едва преодолевая свое волнение, -- такой быстрый, неожиданный отъезд... -- Теперь уже ничего нельзя изменить, миледи, я не могу служить при настоящем правительстве... Прощайте, Сара! -- Неужели я вас больше не увижу? -- К чему лишние прощания! -- Мне кажется, что вы действуете слишком поспешно, из ложной гордости, Зора! -- Повторяю, что изменить ничего больше нельзя! -- И вы думаете, что ваши друзья бросят вас, потому что ваши обстоятельства изменились? О, прошу вас, не думайте так, Зора. Не сомневайтесь во мне! Эта мысль не даст мне покоя, или вы хотите силой разорвать все прежние связи... -- Так будет лучше! -- Вы думаете, что эта перемена будет иметь последствием унижение... -- Вы знаете все, Сара, прощайте! -- Боже, и я должна пережить это! -- Будем тверды, может быть, нам еще придется снова увидеться! Вы совершенно свободны! Сознавая это, мне легче расстаться с вами! -- Свободна?.. Да, вы правы, Зора... -- Сара не могла дальше говорить, голос ее задрожал, она отвернулась и протянула руку человеку, которого она любила и который хотел с ней расстаться. -- Прощайте... -- прошептала она чуть слышно дрожащим голосом. -- Да защитит вас Бог... Наверное, так должно быть! Зора готов был заключить в объятия женщину, любовь которой для него была несомненна, но для графа Варвика этого было мало, это было не то доказательство, которого он требовал. Сам Зора больше не сомневался, он знал, что Сара любила его не за богатство, что она одинаково любила бы и бедного Зору, он знал, что одного его слова достаточно, чтобы Сара бросилась в его объятия. Он поднялся -- Сара отвернулась и закрыла лицо руками, она больше всего на свете любила этого человека и должна была разлучиться с ним! Когда Зора приехал к себе домой, то получил депешу о казни Гассана. Это известие так сильно взволновало Зору, что он не спал всю ночь и только к утру ненадолго заснул. Около полудня ему передали письмо, принесенное слугой леди Страдфорд. Зора поспешно распечатал его. "Дорогой друг! -- писала Сара. -- Позвольте мне так в последний раз назвать вас, я знаю, что я вас недостойна и терпеливо переношу свою судьбу! Но вы не можете помешать мне вечно любить и уважать вас! Вы были единственным человеком, которого я истинно любила и уважала, единственным, кому я верила, рядом с которым мне было легко. Увидев вас, я испытала совершенно новое чувство". Буквы наполовину расплылись от упавших на них слез. "Но вчера все погибло, все кончено, Зора! Вы уезжаете! Вы подумали, что я изменилась оттого, что вы обеднели... Я все надеялась, что вы меня любите, Зора... Теперь я на это больше не надеюсь, потому что, если вы так думаете, значит, не любите меня! Но все-таки я хочу сказать вам, что я горячо любила и вечно буду вас любить... Когда вы получите эти строки, меня уже не будет в Лондоне". Зора бросился из комнаты, чтобы приказать удержать слугу, но тот уже ушел. "Я продала мой дом, -- говорилось далее в письме, -- и все, что у меня было лишнего, и получила за это порядочную сумму. Мне немного надо, Зора, потому что я буду жить в уединении! Не сердитесь на меня, Зора, и согласитесь на мою просьбу: примите от меня половину этих денег, которые положены мною в банк на ваше имя! Не откажите, еще раз прошу вас, в моей просьбе! Вы бедны, я тоже хочу быть бедной!..". Зора был не в состоянии читать дальше... Буквы расплылись у него перед глазами от слез. В это время на пороге кабинета появился граф Варвик. -- Ну, что? -- спросил он. -- Готово доказательство? Вместо ответа Зора молча протянул ему письмо леди Страдфорд.

XXIII. Опоясывание мечом

В Константинополе шли приготовления к великому торжеству опоясывания султана Абдула-Гамида мечом Османа. Наконец наступил день, в который это торжество должно было состояться в мечети Эюба. В половине двенадцатого новый султан Абдул-Гамид в сопровождении знатнейших сановников государства выехал из Долма-Бахче, направляясь в предместье Эюб. В час пополудни среди собравшейся толпы разнеслась весть, что шествие приближается. Впереди ехал военный министр Редиф-паша в открытой коляске, сопровождаемый громадной свитой пеших и конных слуг. Затем следовал Камаль-паша, церемониймейстер и множество различных придворных, каждый в сопровождении большой свиты слуг. После этого ехали верхом улемы в белых чалмах. Среди них виден был меккский шериф, а позади всех -- Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди. Затем следовали министры с Мидхатом-пашой во главе по случаю болезни великого визиря Мехмеда-Рушди-паши. Наконец, все шествие замыкал султан, ехавший под роскошным балдахином в сопровождении множества слуг и невольников, которые едва были в состоянии сдерживать напор толпы, кричавшей: "Да здравствует султан!". После церемонии опоясывания мечом, происходившей внутри мечети, султан отправился к гробу своего отца Абдула-Меджида, чтобы произнести там молитву. После чего все шествие двинулось к Софийской мечети, и только в пять часов пушечная пальба возвестила, что султан вернулся в свою резиденцию. Вечером начались различные развлечения для народа, продолжавшиеся три дня. Вечером того дня, когда происходило опоясывание мечом, Кридар-паша неожиданно отдал приказ, чтобы к полуночи отряд из сорока надежных солдат был отдан под начало Лаццаро для совершения ареста. В приказе не было сказано, кого надо арестовать, так как Золотые Маски, как в народе, так и среди солдат, пользовались таинственной славой и внушали боязнь и уважение. За час до полуночи Лаццаро в сопровождении солдат оставил башню сераскириата. Лаццаро ставил в эту ночь на карту все! Не удайся ему неожиданная поимка Золотых Масок -- и он погиб! Они приговорили его к смерти, и попадись он им еще раз в руки, смерти ему не миновать. Но Лаццаро предполагал, что с помощью солдат ему удастся арестовать Золотых Масок. Взяв семь главных начальников, он мог надеяться, что всякая опасность для него исчезнет. В это время в развалинах Семибашенного замка действительно собрались Золотые Маски. В середине Золотых Масок, сидевших кругом, воздвигнут был эшафот, на котором лежала секира. Молча сидели семь Золотых Масок на своих обычных местах, торжественное молчание царило на освещенной луной площадке, которая имела какой-то волшебный вид. Тогда появились новые Золотые Маски, ведя связанного Мансура-эфенди, и поставили его в круг семи судей. Его голова была закутана темным покрывалом, так что он не мог видеть, куда его привели. Когда Мансура поставили перед эшафотом, один нз Золотых Масок стал позади него, другой остался рядом. По знаку председателя покрывало сняли с головы приведенного. Мансур с ужасом сделал шаг назад, увидев перед собой блестящую секиру, на одно мгновение он потерял самообладание! -- Мансур-эфенди! -- сказал председатель. -- Настал твой последний час! Приговор тебе вынесен! Ты заслужил смерть! -- Вы не имеете никакого права убивать! Ты -- мулла Кониара, а вокруг тебя сидят другие служители церкви, вы не должны убивать. Не пятнайте своих рук кровью! -- сказал Мансур. -- Не хочешь ли ты сознаться еще в чем-нибудь, Мансур-эфенди? -- спросил председатель, не обращая внимания на слова Мансура. -- Вы слышали мое последнее слово! На вас падет ответственность за мою смерть! -- Преклони колени и молись, Мансур-эфенди, приготовься проститься с этим миром! Золотая Маска, стоявшая позади Мансура, заставил его преклонить колени. Должно быть, Мансур понял, что погиб безвозвратно, потому что он не сопротивлялся и, казалось, молился. Когда он хотел подняться, стоявший позади Золотая М. аска развязал ему руки и привязал его к эшафоту. Тогда Мансур почувствовал, что на голову ему снова было наброшено покрывало. Сознание как будто покинуло его, ему казалось, что он чувствует на шее холодную сталь и умирает... Его голова бессильно повисла, руки и ноги болтались, как у спящего. Но меч не опустился! Золотая Маска снова отвел Мансура от эшафота. От страха или от чего другого, но Мансур имел вид мертвеца. В это время на площадке появились еще три или четыре Золотые Маски. -- Грек Лаццаро ведет сюда отряд солдат, -- донесли они. -- Отряд уже начал занимать развалины! Но проход под стенами башен свободен. Им можно воспользоваться, если вы хотите оставить развалины. -- На что вы решаетесь, братья? -- спросил председатель. -- Мы остаемся! -- единогласно решили все. -- Уведите Мансура! -- приказал мулла Кониара. -- Но будьте готовы по моему знаку схватить грека Лаццаро! Судьба Мансура -- также и его судьба! Его преступлениям должен быть положен конец. Он думает, что может предать нас суду и тем избежать наказания, но он не знает, насколько наша власть стоит выше его подлой измены! Мера его преступлений переполнилась! В эту ночь приговор над ним будет исполнен. В это мгновение послышался шум приближающихся шагов и голосов. Золотые Маски неподвижно остались на своих местах. -- Сюда! -- послышался голос Лаццаро. -- Мы их поймали! Хватайте их! На площадке появился Лаццаро в сопровождении пяти солдат, указывая им на Золотые Маски. -- Никто не уйдет! -- продолжал грек. -- Вот так удачная охота! Но солдаты с испугом попятились, они узнали Золотые Маски и, исполненные священного ужаса, отступили назад вместо того, чтобы следовать за греком! Никакая власть на свете не могла бы заставить их схватить эти таинственные существа. Лаццаро не подумал о возможности такого оборота дела. Он повернулся к солдатам и увидел, что они отступают. -- Сюда! -- закричал он. -- Схватите этих людей! Это что такое? Или вы не солдаты, а трусы? Сюда, а не то вы будете расстреляны! Но никакие угрозы не могли подействовать на солдат. К тому же Лаццаро не был их начальником. Он увидел, что они оставляют его одного. -- Назад, трусливые собаки! -- закричал он вне себя от ярости, видя, что солдаты уходят. -- Смерть вам, подлые трусы! Остальные солдаты, занявшие выходы из развалин, точно так же не хотели нападать на Золотых Масок! Узнав от товарищей, кто находится в развалинах, они, не колеблясь ни минуты, решили как можно скорее оставить развалины и вернуться в город. Лаццаро остался один среди врагов, которых он хотел выдать... Ярость наполнила его душу при виде бегства солдат. Что он сделал? Вместо того, чтобы уничтожить Золотые Маски, он попал в их руки! -- Возьмите грека! -- раздался голос председателя, когда Лаццаро хотел последовать за солдатами. При виде угрожавшей опасности Лаццаро решил защищаться и выхватил из-за пояса кинжал. Двое из Золотых Масок, повинуясь полученному приказанию, бесстрашно бросились к греку. Но злобный взгляд Лаццаро как бы загипнотизировал одного из них. Лаццаро, воспользовавшись этим, кинулся на Золотую Маску и ударил его кинжалом, но кинжал скользнул, не причинив Золотой Маске никакого вреда... В это время другой из Золотых Масок быстро набросил покрывало на голову грека и тем положил конец его сопротивлению. Через мгновение Лаццаро был связан Золотыми Масками, тогда как солдаты возвращались в сераскириат.

XXIV. Изгнание Сади

Это было накануне казни Гассана. Известие об ужасном приговоре сильно опечалило Сади. Уже два дня прошло с тех пор, как Реция бесследно исчезла, а теперь Сади получил еще и этот новый удар. Мысль, что Гассан должен умереть позорной смертью от руки палача, не давала ему покоя. Правда, вина Гассана была велика, но и убитые им были также виновны! Сади твердо решил умолять султана об изменении приговора и сорвать маску с тех, кого султан одарил своим доверием. Он отправился во дворец Долма-Бахче, который новый султан выбрал своей резиденцией. Обстановка при дворе султана была самая неблагоприятная, так как получены были очень неприятные известия не только о военных действиях в Сербии, но и относительно намерений России. Все эти обстоятельства привели султана в дурное расположение, так что он не хотел и думать о каких бы то ни было переменах. Султан принимал Мидхата-пашу, когда ему доложили, что Сади просит аудиенции. Само собой разумеется, что новый султан не мог доверять сановникам, которые остались верными его свергнутым предшественникам. Тем не менее он был расположен к Сади-паше, которого знал лично, хотя знал и о его разрыве с принцессой Рошаной, своей близкой родственницей. Знай Абдул-Гамид, что произошло между Сади и принцессой, он, может быть, судил бы иначе, но теперь он думал, что бывший великий визирь оскорбил принцессу, поэтому хотя и велел принять его после ухода Мидхата, но встретил очень холодно. Сади едва заметил это, он не привык обращать внимание на выражение лица. Зато султан был неприятно поражен гордым видом Сади. -- Тебя освободили по приказанию моего несчастного брата, -- сказал султан, -- я не хочу изменять этого, хотя мне и советовали так поступить! Ты просил аудиенции, Сади-паша, говори! -- Я явился к вашему величеству с просьбой! -- Говори, хотя только что прощенному и не следовало бы обращаться с новой просьбой. -- Я прошу не за себя, я прошу только правосудия. -- Правосудия имеет право требовать и самый последний из моих подданных. -- Это прекрасные слова, ваше величество! -- Говори, в чем состоит твоя просьба, -- перебил султан. -- Великому шейху Гассану вынесен ужасный приговор, я пришел просить смягчения этого приговора. -- Как! Ты просишь за убийцу? -- Я прошу ваше величество только изменить приговор! Если бы все ваши слуги, из которых одни погибли от руки Гассана, другие еще находятся на службе, также поплатились бы за свою вину, тогда... -- За какую вину? -- перебил султан пашу. -- Ты говоришь об убийце! -- Наказанные Гассаном и их товарищи также замышляли убийство против меня! -- Против тебя? -- Да, ваше величество! -- бесстрашно отвечал Сади. -- Я должен был быть убитым, и меня спасло только вмешательство несчастной девушки. -- Какое обвинение! -- побледнев, сказал Абдул-Гамид. -- Докажи его! -- В тюрьме сераскириата есть комната, в которую я был заключен и над постелью которой находится балдахин, опускающийся на спящего и удушающий его. Девушка, о которой я говорил, предупредила меня. -- Эго воображение, фантазия! -- вскричал султан. -- Я не говорил бы об этом вашему величеству, если бы не считал своим долгом сделать это в виде предостережения. потому что еще не все люди, которых я обвиняю в убийстве, погибли. Ваше величество называете мои показания фантазией, я не стану противоречить, но для того, чтобы наверняка умертвить меня в тюрьме, был принесен отравленный шербет, и я, выпив всего несколько капель, чуть было не умер. -- А кто из тех, кого ты обвиняешь, находится еще в живых? -- Мансур-эфенди и Гамид-кади, ваше величество! -- Я прикажу провести следствие, и справедливость восторжествует, -- холодно сказал султан. -- Не тот ли ты Сади-паша, которого одно время терпели во дворце принцессы Рошаны? Сади почувствовал унижение, заключавшееся в этих словах, и понял, что его несправедливо обвинили. -- Вашему величеству, кажется, неверно передали, в чем дело, -- сказал он, -- я никогда не посещал дворца принцессы с корыстными целями, никогда не было, чтобы меня там только "терпели"! Я обязан принцессе только одним советом, который она дала мне в начале моей карьеры! За этот совет я был очень благодарен ей, и было время, когда я уважал и... даже любил принцессу! -- Что же случилось потом? -- Есть такие дела, ваше величество, которых лучше не касаться, к таким принадлежит и то, что произошло между мной и принцессой. -- Принцесса поступила опрометчиво, оказывая тебе милость, забыв, что не следует дарить всякого своим расположением! -- сказал султан. -- Но я требую, чтобы ты назвал мне причину, по которой отказался от ее милости! -- Мне будет тяжело исполнить приказание вашего величества, и я просил бы позволения не отвечать. -- Я хочу знать причину! Говори! -- Принцесса сама может сказать, что произошло между нами! -- Я приказываю тебе говорить под страхом моей немилости! -- Ваше величество и так оказываете мне немилость! -- твердо и спокойно сказал Сади. -- Довольно! -- вскричал, побледнев, султан. -- Можешь идти! Я больше не хочу тебя видеть! В течение месяца ты должен оставить мою столицу и государство! Ступай! -- Ваше величество изгоняете меня из страны? -- спросил Сади. -- Мой приказ об этом будет тебе передан! Мое государство навсегда закрыто для тебя. Довольно! Иди! Сади молча поклонился и вышел. Когда он проходил через приемную, то все бывшие друзья отворачивались от него. Сади спешил из дворца, его точно давила какая-то тяжесть, ему назначено было самое тяжелое наказание -- оставить родину! Он был один, у него не осталось никого и ничего, кроме сознания, что он верно служил своему отечеству. Вечером в дом Сади явился мушир и привез подписанный приказ об изгнании, кроме того, муширу приказано было передать, что Гамид-кади также изгнан, а Мансур-эфенди бежал или исчез бесследно. Это известие, по словам мушира, было для того приказано передать Сади-паше, чтобы он знал, что справедливость равно оказывается всем, невзирая ни на что. Когда мушир удалился, а Сади остался один, все еще держа в руках приказ, ему послышались в соседней комнате шаги. Был уже вечер, но огонь еще не зажигали. -- Сади-паша! -- послышался глухой голос. Сади пошел и отворил дверь. В темноте мелькнул Золотая Маска. -- Ты зовешь меня, -- сказал Сади, -- я повинуюсь твоему приказанию и слушаю тебя. -- Ты ищешь Рецию -- не сомневайся в ее верности! -- раздался голос Золотой Маски. -- Я не могу найти Рецию, но не сомневаюсь в ее любви н верности. -- Оставь в эту же ночь Стамбул, -- продолжал Золотая Маска. -- Поезжай к Адрианопольской заставе. -- Как, неужели я должен сегодня же ночью бросить Стамбул! -- Ты найдешь Рецию! Кроме того, здесь твоей жизни угрожает опасность. -- Я не боюсь смерти! -- Но ты должен защитить себя от руки убийцы! Ты должен жить ради Реции. -- Я последую твоему совету и сегодня же ночью оставлю Стамбул! -- сказал Сади. -- Все остальное ты скоро узнаешь. Ты снова найдешь Рецию, и ее исчезновение объяснится! -- проговорил Золотая Маска и покинул дом Сади.

XXV. Последние минуты заклинателя змей

Абунеца пал, сраженный выстрелами. Но он был не убит, а только тяжело ранен. Его взоры все еще были обращены вдаль, как будто он ожидал увидеть там свое дитя. Мысль, что он не увидит Рецию, не давала ему умереть спокойно. Смерть быстро приближалась, но все-таки Абунеца был еще жив, еще мог увидеть свою дочь. Солдаты, казалось, не обращали на него внимания. Офицер видел, как Абунеца повис на привязывавших его веревках, и, не приказав его отвязать, велел солдатам возвращаться в город. Заклинатель змей должен был оставаться на месте казни до утра. Абунеца остался один. Никто не сжалился над ним. Никто не пришел к нему на помощь. Этот человек, всю жизнь помогавший другим, умирал теперь, оставленный всеми! -- Реция! Дочь моя! -- прошептал он, и глаза его закрылись. -- Я умираю, а ты не идешь! Милосердный Аллах, дай мне еще раз увидеть мое дитя. Но кругом все было тихо, даже шаги удалявшихся солдат смолкли. Последний потомок Абассидов опустил голову на грудь, как мертвый, кровь медленно струилась из его ран... В это время в сумерках показалось странное шествие. На богато убранной белой лошади сидела женщина, закутанная в покрывало, за узду лошадь держал Золотая Маска, двое других следовали на некотором расстоянии. Прохожие, встречавшие это шествие, отступали и низко кланялись, прикладывая руку к сердцу и говоря: "Мир с вами!". Шествие приблизилось к площади, на которой произошла казнь. В это время взошла лупа и осветила Абунецу, повисшего на веревках, привязывавших его к столбу. -- Все копчено! -- раздался голос Золотой Маски. -- Мы опоздали. -- Опоздали! -- вскричала женщина в покрывале, которая была не кто иная, как Реция, дочь Альманзора. -- Говори, где мой отец, к которому ты обещал меня привести? Где он? Золотая Маска указал на столб. -- Он уже казнен! -- раздался в ответ голос Золотой Маски, в то время как двое других поспешно пошли отвязать Альманзора. -- Посмотри туда. Мы опоздали! Реция вскрикнула от ужаса и закрыла лицо руками, увидев привязанного к столбу старика. Этот старик был ее отец, которого она так долго оплакивала и так желала видеть и которого теперь должна была, наконец увидеть, но увидеть уже мертвого. Между тем Золотые Маски отвязали Абунецу и положили на траву. Реция соскочила с лошади и поспешила к отцу. Она с криком отчаяния бросилась на труп, и этот крик, казалось, пробудил к жизни Абунецу. Голос дочери заставил снова забиться его сердце! При виде того, что Абунеца зашевелился, Золотая Маска подал ему флягу. Несколько капель воды имели оживляющее действие. Старый Альманзор выпрямился, лицо его снова оживилось, улыбка радости мелькнула на лице, он узнал Рецию! Рыдающая Реция схватила отца за руку. -- Да, это ты, я узнаю тебя! -- вскричала она. -- Наконец-то я нашла тебя! Как долго я ждала этого свидания! Как долго я жила между страхом и надеждой. Я никогда не верила, что ты умер! Но теперь я только для того увидела тебя, чтобы снова проститься!.. -- Не плачь, дочь моя, успокойся! -- заговорил слабым голосом старый заклинатель змей. -- Я не боюсь смерти, по я чувствую, что у меня еще достаточно времени, чтобы сказать тебе все, что меня терзает, и благословить тебя! Господь сжалился надо мной и посылает мне знак своего благоволения. Я молил его об этой милости, и моя молитва услышана, я вижу тебя, дочь моя! Реция со слезами на глазах наклонила голову, старик положил на нее свои дрожащие руки, как бы желая удостовериться, что дочь около него. -- О мой бедный, дорогой отец! -- сказала Реция. -- Как я желала тебя видеть! Я не переставала надеяться увидеть тебя! -- Я все знаю, дочь моя, я часто бывал около тебя так, что ты не знала этого! -- Внутренний голос всегда говорил мне, что ты жив, хотя в Стамбуле говорили, что ты умер! -- На меня действительно напали в начале путешествия разбойники, подкупленные Мансуром, чтобы убить меня. Мансур и Кадиджа преследовали меня из корыстолюбия! Они знали, что в моей власти находятся бумаги калифов рода Абассидов, от которых мы происходим, они знали, что среди этих бумаг находится указание, где спрятаны сокровища старых калифов. -- Теперь я понимаю ненависть старой Кадиджи, -- сказала Реция, -- но Сирра сделала все, чтобы загладить вред, который причинила нам ее мать! -- Я давно уже знал, что сокровищ калифов не существует больше, -- продолжал Альманзор. -- Я был в пирамиде в пустыне Эль-Тей и обыскал всю пирамиду! Сокровищ не было, но все-таки они принесли нам много горя и потерь! -- Не жалей, отец, что эти сокровища не попали нам в руки! -- Я никогда не жалел об этом! Но должен был разыскать их в интересах моих детей! Документы были в моих руках, и Мансур старался во что бы то ни стало овладеть ими. Для этого он приказал преследовать меня, и ему действительно удалось овладеть документами. Что касается меня, то я спасся благодаря мулле Кониара, и на тайном собрании представителей церкви было решено противодействовать преступным действиям Мансура. Последствием этого собрания было образование союза Золотых Масок. Я, твой отец, был Бейлер-беги Золотых Масок, я направлял их поступки, я был их главой... -- Ты, отец мой? -- Золотые Маски должны были противодействовать преступлениям Мансура и его сообщников, должны были защищать невиновных и беззащитных, наказывать виновных, их правилом было изречение: "Бог есть любовь! Все люди -- братья!" -- Это прекрасное изречение, отец! О, если бы все люди следовали ему! -- С моей смертью дело Золотых Масок не оканчивается, -- продолжал старик, -- другой будет их главой, им остается еще много дел, и я боюсь, что они недолго будут в состоянии противостоять христианству. Но я чувствую, что мои силы слабеют, мои минуты сочтены, а мне еще много надо сказать тебе, дочь моя! Я знаю, что ты находишься под защитой Сади, он благородный человек, я оставляю тебя ему, будучи убежден, что он составит твое счастье! Но послушайся моего совета: не оставайся в Турции! Уезжай вместе с Сади и создай себе в другой стране семейный очаг, потому что здесь ты подвергаешься опасности лишиться своего защитника! -- Ты хочешь, чтобы мы уехали, отец мой, чтобы мы оставили Стамбул? После твоей смерти ничто не будет удерживать меня в стране, в которой ты и Сади не испытали ничего, кроме несправедливости и притеснений. -- Совершенно верно, дитя мое, твое обещание успокаивает меня! Такие люди, как Сади, редкость в Турции, и зависть преследует их! Неблагодарность была наградой за его дела -- я знаю все! Он не обогатился, будучи визирем, но и в бедности он будет счастливее всякого богача. Кроме того, ты получишь в наследство все мое состояние, которое хотя и не так велико, как разыскиваемые сокровища Абассидов, но оно не стоит никому ни одного вздоха, ни одной слезы и приобретено честным путем. -- Я не знала, что у тебя есть состояние, отец! -- Мое состояние состоит из ста тысяч фунтов стерлингов, лежащих в английском банке, бумаги для получения будут переданы тебе муллой Кониара или кем-нибудь из братьев нашего общества. -- Какое богатство, отец! -- вскричала Реция. -- Пусть оно принесет вам счастье! Но меня беспокоит еще одно! -- сказал Альманзор слабеющим голосом. -- Что такое, отец, говори? Твоя воля для меня священна! -- сказала Реция дрожащим голосом. -- Мы должны проститься, дочь моя! Я старик, и уже довольно прожил на свете. Я чувствую, что настает моя последняя минута... Реция рыдала и покрывала поцелуями уже холодевшие руки старика. -- Благословляю тебя, дитя мое... Знай, что я больше не мусульманин... Я христианин... Обряд крещения надо мной совершил иерусалимский патриарх... Мое последнее желание, чтобы и ты... по убеждению... перешла со временем в христианство, потому что эта религия учит: "Бог есть любовь... Все люди -- братья...". Голос изменил умирающему. Альманзор расстался со своей последней тайной... Реция не могла выговорить ни слова. Она обняла умирающего отца. Старик, собрав последние силы, положил руки на голову дочери... -- Благодарю тебя, Боже... -- прошептал он. -- Теперь я умру спокойно... Прощай, дочь моя... Благословляю тебя и Сади... Думайте обо мне... Старик вздохнул в последний раз и умер. Его душа приобрела, наконец, покой. Подошедшие ближе Золотые Маски стали с молитвой вокруг умершего... Реция опустилась на колени.

XXVI. Спасение Черного гнома

Мы оставили Сирру в самую критическую для нее минуту, когда она, падая, схватилась за выступ стены и повисла высоко над землей, рискуя упасть каждую минуту и разбиться в прах. Оказалось, что выступ, за который ухватилась Сирра, находился как раз над окном. Окно было открыто и хотя заделано решеткой, но прутья отстояли один от другого так далеко, что Сирра при ее ловкости могла бы пролезть между ними. Вопрос заключался в том, куда вело это окно, не в новую ли тюрьму? Но у Сирры не было выбора, и, недолго думая, она проскользнула в окно. В эту минуту внутри комнаты кто-то зашевелился. -- Кто там? -- послышался заспанный пьяный голос. Сирра притаилась. В комнате было так темно, что она ничего не могла различить. По всей вероятности, тот, кого разбудил шум, не имел особой охоты узнать причину его, так как, не получив ответа на вопрос, он замолк. По этому равнодушию или усталости Сирра сразу поняла, кто мог быть в комнате. В комнате пахло табаком, а так как арестанты не имеют права курить, то ясно было, что спал какой-нибудь караульный, затворив дверь наружу, а так как солдаты очень часто примешивали в табак опиум, то Сирра этим и объяснила себе крепкий сон солдата. Итак, Сирра спаслась от верной смерти, угрожавшей ей, если бы она упала вниз, но ее положение не намного от этого улучшилось. В комнате спал караульный, и если бы, проснувшись, он снова увидел Сирру, то ее снова арестовали бы! Путь к свободе был бы ей прегражден! Но Черный гном полагалась на случай и на свою ловкость. Она ясно слышала громкое храпение солдата. Глаза ее стали привыкать к темноте, и она увидела, что положение ее опаснее, чем она прежде думала: вместо одного солдата в комнате спали двое. Солдаты спали на соломе, кроме того, в комнате был низкий деревянный стол, два стула и небольшой шкаф. На столе лежали, трубки, брошенные солдатами, когда табак и опиум начали свое действие. Кроме того, на столе стояла кружка, вид которой напомнил Сирре о мучившей ее жажде, забытой в минуту смертельной опасности, но теперь Черный гном тем более почувствовала желание освежить себя питьем и тихонько скользнула к столу. Схватив кружку, Сирра поняла, что та еще наполнена до половины. Она поднесла ее к губам, в ней оказался кофе. Выпив все до капли, Сирра как бы ожила. Она поставила кружку обратно на стол. Солдаты по-прежнему крепко спали. Что делать теперь? Она должна была попытаться во что бы то ни стало выйти из комнаты. Осторожно и тихо прокралась Сирра к дверям, которые были не заперты, а только притворены. Теперь надо было отворить их без шума. Сирра, не колеблясь, взялась за ручку и нажала ее, ей удалось приотворить дверь, по она слегка скрипнула. Сирра замерла. Один из солдат услышал скрип и приподнялся. -- Это ты, Сулейман? -- спросил он, обращаясь к товарищу и в темноте не видя, что происходит у двери. -- Хм! -- пробормотал тот спросонья. Этот ответ, казалось, вполне удовлетворил спрашивающего, потому что он снова улегся. Сирра подождала, пока он опять крепко уснет, и только тогда вышла через дверь, оставив ее незапертой, чтобы скрип ее снова не разбудил солдата. Затем она поспешила к выходу, около которого горел фонарь. Прежде чем повернуть из бокового коридора в тот, который вел к главному выходу, Сирра остановилась, прислушиваясь, так как там тоже могли быть солдаты. Коридор был пуст, большая дверь, выходившая на лестницу, была заперта. Подойдя к этой двери, Сирра убедилась, что она заперта на ключ, который, по всей вероятности, был у солдат. Если Сирре не удастся найти этот ключ, она погибла. Поэтому она, не колеблясь ни минуты, решила вернуться и найти ключ, который, по всей вероятности, дол-жен был быть в комнате у солдат. В это время было уже около двух часов ночи, если не больше. Не теряя времени, Сирра пошла назад. Но куда могли солдаты положить ключ? Было ли для этого какое-нибудь определенное место? Но, как ни искала Сирра, ключа нигде не было. Тогда ей пришла в голову мысль, что солдаты могли положить ключ под голову. Сирра задумалась на мгновение и решила осторожно поискать ключ под головами солдат. Они тихонько подошла к постели одного из солдат и опустилась на колени. Скоро она убедилась, что у этого солдата ни под головой, ни в руках, ни в карманах ключа нет. Но могло быть, что ключ находится у другого солдата. Подойдя ко второму солдату, она начала свои опасные поиски. Вскоре она действительно почувствовала, что в изголовье лежит ключ. Чем ближе была она к цели тем больше увеличивалась опасность, в руке Сирры была ручка ключа, нижняя же часть его лежала под головой спящего, надо было вынуть ключ, не разбудив солдата. Сирра начала медленно тащить ключ, но как ни осторожно она это делала, спящий почувствовал, что под ним что-то шевелится, и в полусне поднял обе руки к голове. Сирра отдернула руку, и солдат не поймал ничего, но теперь стало еще труднее достать ключ, так как спящий положил руки под голову, как раз на то место, где лежал ключ. Тогда Сирра решилась и быстро выдернула ключ, а сама присела. -- Что такое? -- вскричал, проснувшись солдат. -- Чего тебе, Махмуд? Что?.. Что?.. -- Что такое? -- спросил, проснувшись, Махмуд. -- Ты меня толкал, Махмуд? -- Тебя? Тебе, верно, приснилось! Сулейман, тот, у которого Сирра выдернула ключ, чувствовал, что голова у него еще тяжелая, и снова опустился на солому так же, как и его товарищ, чтобы продолжить прерванный сон. Теперь ключ был найден, но надо было подождать еще несколько минут, пока солдаты снова крепко заснут. Наконец послышалось ровное дыхание солдат. Наступила благоприятная для бегства минута, Сирра поспешно проскользнула в коридор, держа в руках ключ. Вдруг ей послышался как будто сигнал, какие даются в Константинополе в случае пожара. Сирра остановилась, чтобы прислушаться, но в коридоре не было ни одного окна, так что всякий шум снаружи был в нем меньше слышен, чем в караульных с окнами, где спали солдаты. Тем не менее Сирра не ошиблась, она слышала пожарный сигнал. Внизу в башне уже поднялся шум. Сирра надеялась, что в общей суматохе ей будет легче ускользнуть, но едва успела она вложить ключ, как услышала шаги солдат. Она не успела открыть дверь и, оставив ключ в замке, спряталась за выступом стены. -- У тебя ключ? -- раздался голос одного из солдат. -- Нет, он, должно быть, у тебя, -- отвечал другой. -- Ты, может быть, думаешь, что я пьян и ничего не помню? -- с гневом вскричал Махмуд. -- Ты взял ключ, когда мы ложились, и положил его под голову. Сулейман, казалось, вспомнил. -- Да, ты прав! -- вскричал он. -- Я теперь припоминаю, что положил его вчера под голову... Но ключа нет, Махмуд! -- В таком случае мы не можем выйти! Беда, если мы не поспеем вовремя к смене. Уже начало рассветать, и, судя по сигналу, пожар должен был быть в Пере. В эту минуту Махмуд взглянул на дверь и увидел, что ключ находится в замке. -- Клянусь бородой пророка! -- вскричал он. -- Здесь что-то нечисто! Это невозможно!.. -- Что с тобой? -- спросил Сулейман. -- Ключ торчит в замке! -- отвечал с испугом Махмуд. -- Тем лучше! Отворяй скорее! -- А между тем я сам, своими руками, вынул его вечером! -- Если бы ты его вынул, так он не мог бы быть теперь здесь. Махмуд покачал головой, тогда как Сулейман поспешно подошел к двери и, отворив ее, стал прислушиваться. Вскоре снизу пришел начальник караула проверить, стоят ли на своих постах часовые. Им просто повезло, что они вовремя успели найти ключ. Что касается Сирры, то она со страхом сидела в своем углу, видя, что делается все светлее и что скоро бегство ее будет раскрыто по обрывку веревки, свисавшему из ее окна. Вся надежда Сирры была теперь на смену всех часовых в пять часов. Минуты казались ей часами, и она каждое мгновение боялась услышать, что бегство ее открыто. Пожар, казалось, был невелик, потому что сигналы скоро смолкли. Наконец наступило время смены. Махмуд и Сулейман спустились вниз, чтобы вместо себя послать других. Этой минутой, когда коридор был пуст, а дверь открыта, Сирра воспользовалась, чтобы сбежать вниз. Внизу в это время также не было часовых. Неслышно, как тень, добралась Сирра до двери, как вдруг услышала громкие шаги и голоса двоих разговаривавших, показавшиеся ей знакомыми. Это были Махмуд и Сулейман. Первый нес в руках кружку, которую они взяли наверху. -- Пуста! -- кричал Махмуд и с таким азартом сунул кружку в лицо Сулейману, что чуть не выбил ему зубы. -- И ты еще хочешь меня уверить... -- Я говорю тебе, -- перебил Сулейман, -- что отлично помню, что кружка была до половины наполнена кофе, и никто, кроме тебя, не мог выпить его. Я тебя знаю, ты вечно так делаешь... -- Что такое? -- с гневом вскричал Махмуд. -- Ты хочешь уверить меня, что я выпил кофе?! Сирра невольно улыбалась, слыша этот разговор. Голоса солдат замолкли в отдалении, но, очевидно, им не суждено было решить, кто из них выпил кофе. Тогда Сирра быстро проскользнула в широко открытую дверь. Наконец-то она на свободе! Уже начался день, и Сирра из полутемного коридора очутилась под ярким солнечным светом. Перед башней было большое оживление: возвращались отряды, посланные на пожар. Ворота со двора была открыты, и Сирра воспользовалась этим, чтобы выбраться на свободу. В одно мгновение она скрылась в лабиринте узких улиц, окружавших башню сераскириата.

XXVII. Снова вместе

Возвратимся снова к той ночи, которая предшествовала казни Гассана. В то время, как Будимир занялся приготовлением к казни, по боковой улице ехал всадник. Выехав на площадь, он остановил свою лошадь, посмотрел на приготовления Будимира и медленно подъехал к нему. -- Будимир, -- сказал он печально. Черкес повернулся к всаднику и, казалось, узнал его при бледном свете луны. -- Это ты, благородный Сади-паша, -- сказал он, -- зачем ты меня зовешь? -- Ты ставишь виселицу? -- Да, господин, для Гассана-бея! -- Ты был у него? Он, верно, сомневается в верности своих друзей, но скажи ему завтра, перед его смертью, что, несмотря на его поступок, Сади не забыл и не бросил его, -- сказал Сади палачу, -- скажи ему, что Сади-пашу изгнали! -- Тебя, благородный паша, тебя изгнали? -- Передай это несчастному Гассану-бею! -- Я охотно исполнил бы твое приказание, благородный паша, но я не могу этого сделать! -- Что это значит? Разве не ты будешь исполнять казнь? -- Я, благородный паша, и все-таки я не могу исполнить твоего приказания. Гассана-бея нет больше в живых! -- Гассана нет в живых... Благодарю тебя за это известие, -- с волнением сказал Сади, -- я, по крайней мере, уеду с мыслью, что он избежал позора! -- Молчи, благородный паша, никто не знает и не должен знать об этом! -- Понимаю! Перед народом хотят разыграть комедию, -- сказал Сади, -- еще раз благодарю тебя за известие, Будимир. Ты можешь сказать, что хоть раз сделал добро в жизни. Сказав это, Сади пришпорил коня. -- Будь счастлив! -- закричал ему вслед Будимир, когда Сади скрылся в темноте. Сади поехал к Адрнанопольским воротам и добрался до них, когда было уже далеко за полночь. Выехав за ворота, он вдруг увидел перед собой человека в зеленой арабской повязке. -- Сади-паша! -- раздался глухой голос. Это был Золотая Маска. Сади ясно различил блестящую золотую повязку, сверкавшую на лбу незнакомца. -- Я здесь! -- вскричал Сади. -- Возвращайся назад! Не езди дальше по этой дороге! -- продолжал Золотая Маска. -- Ты призвал меня сюда, чтобы указать мне мой путь! -- Ты должен ехать в Адрианополь, чтобы найти Рецию, дочь Альманзора. -- Почему ты не позволил мне ехать по железной дороге? Теперь бы я уже ехал. -- Ты не должен ехать по железной дороге! -- А теперь говоришь, что и по этой дороге я не должен ехать дальше, -- сказал Сади. -- Эта дорога привела бы тебя к смерти! -- Я не трус. Так я должен был здесь умереть? -- От руки убийцы, Сади-паша! -- отвечал глухой голос Золотой Маски. -- Возвращайся, здесь ждет тебя пуля убийцы. -- Ты говоришь, что я должен снова найти Рецию в Адрианополе. Эта дорога ведет туда, но я не должен по ней ехать точно так же, как и по железной дороге... Как же я могу достичь цели, говори? -- Возвращайся обратно в город, поезжай в Скутари и найди там корабль "Рыба Ионы", который в эту ночь выходит в море. -- Но я хочу ехать в Адрианополь! -- Корабль идет в Родосто, там ты сойдешь на берег, -- продолжал Золотая Маска. -- Там найди капитана Хиссара, который несколько недель тому назад вернулся на своем пароходе в Родосто и живет там, затем поезжай из Родосто в Адрианополь. -- А как я найду там Рецию? -- спросил Сади, но Золотая Маска уже исчез во мраке, не дав ответа на последний вопрос Сади. Сади вдруг очутился один на уединенной дороге. Он повернул лошадь и поскакал обратно в город. Дома он отдал лошадь слуге и отправился на указанный ему корабль. Придя на берег, он велел лодочнику везти себя на "Рыбу Ионы". Когда Сади поднялся на корабль, хозяин его, он же и капитан, с удивлением подошел к нему. -- Ты едешь в Родосто, капитан? -- спросил Сади. -- Да, и ветер такой попутный, что мы выходим в море сегодня же ночью, -- отвечал капитан. -- Возьмешь меня с собой? -- Охотно! -- Я заплачу, сколько хочешь! -- Я возьму с тебя обычную плату, но я должен энать, кто ты. Извини меня, но прежде всего я должен узнать твое имя. -- Хорошо, ты узнаешь мое имя, -- сказал Сади, поворачиваясь так, что лунный свет упал ему прямо на лицо. -- Что я вижу... Неужели может быть такое сходство? -- с удивлением вскричал тогда капитан. -- Ты как две капли воды похож на благородного Сади-пашу. -- Это я и есть. -- Ты Сади-паша? Какая мне выпала честь! -- Так ты возьмешь меня пассажиром? -- снова спросил Сади. -- Ты оказываешь мне честь, благородный паша. Да будет благословен этот день! -- отвечал капитан и хотел передать своему экипажу, кто едет на его судне. Но Сади запретил ему это. -- Возьми деньги, -- сказал он, -- и выходи скорее в море, мне надо срочно быть в Родосто. Но капитан не хотел брать денег. Тогда Сади велел разделить их среди матросов. Через полчаса судно оставило гавань. Капитан приказал поставить все паруса, и корабль быстро понесся по волнам. Вечером следующего дня корабль входил уже в гавань в Родосто. Сади поблагодарил капитана и оставил корабль. На берегу он справился о капитане Хиссаре. Ему ответили, что капитан уехал утром в Стамбул, но вернется на следующий день. Тогда Сади решил не ждать Хиссара, а сейчас же отправиться в Адрианополь. Он купил лошадь и поехал по дороге в Адрнанополь. Но где ему искать Рецию? Сади на мгновение остановил лошадь... В эту минуту он увидал в отдалении небольшую группу, при виде которой его охватило какое-то предчувствие. На красивой лошади сидела, закрытая покрывалом, женщина, и какой-то внутренний голос говорил Сади, что это Реция. Ведя лошадь под уздцы, впереди шел Золотая Маска, на некотором отдалении за ним следовали еще Золотые Маски. Вдруг всадница, казалось, тоже заметила Сади, и все сомнения исчезли, так как она всплеснула руками и протянула их вперед, как бы навстречу всаднику. Сади соскочил с лошади и бросился навстречу своей возлюбленной Реции, которая также сошла с лошади, чтобы со слезами обнять своего Сади. -- Наконец-то я снова нашел тебя! -- вскричал Сади, заключая возлюбленную в объятия. -- Ты спрашиваешь меня, почему я так неожиданно исчезла? -- говорила Реция. -- Прости меня, что я так поступила! И я знаю, что ты простишь меня, когда все узнаешь. Золотая Маска явился и взял меня, чтобы устроить мне свидание с отцом. -- С твоим отцом Альманзором? -- с удивлением спросил Сади. -- Да, Сади, с ним. Он еще был жив! -- О, дай мне увидеть этого благородного старца! -- Ты опоздал, мой возлюбленный. Час тому назад мы похоронили его. -- Но ты... Успела ли ты, чтобы увидеть того, кого считала давно умершим? -- Благодаря поспешности, с которой меня везли Золотые Маски, я успела вовремя. Потому-то я так неожиданно и оставила тебя, не простясь. В первую минуту я сама не знала, куда везут меня. -- Твой отец был жив, а ты считала его умершим! Тогда Реция рассказала все, что передал ей Альманзор. -- Он благословил меня и тебе тоже прислал благословение, мой возлюбленный, -- закончила Реция свой рассказ. -- Он спокойно отошел в вечность, так как знал, что оставляет меня под твоей защитой. Он любил и уважал тебя, мой дорогой Сади. -- И за свое человеколюбие этот человек должен был заплатить жизнью! Это так тяжело для меня, Реция, что мне еще больше хочется оставить эту неблагодарную страну. Реция бросилась на шею к своему супругу. -- Не будем больше оставаться здесь, мой дорогой Сади, нам никогда не найти в Турции истинного спокойствия, мы слишком много страдали здесь! Прощаясь, отец просил меня, чтобы мы оставили страну, с которой ничто нас больше не связывает. -- Твое желание исполнилось раньше, чем ты его выразила, -- отвечал Сади, -- я изгнан! -- Ты -- изгнан? -- переспросила Реция, как бы будучи не в состоянии поверить в это. -- Но утешься, Сади, может быть, скоро наступит час возмездия для тех, кто так поступил с тобой. Кто знает, может быть, их часы уже сочтены! Что касается нас, то покинем эту страну, в которой погиб мой отец, в которой ты испытал одну только неблагодарность. Мне легко расстаться с ней! -- Но вернемся еще раз в Стамбул, надо еще раз попытаться найти нашего пропавшего сына, -- сказал Сади. -- И Сирру, -- добавила Реция. С наступлением ночи снова соединившиеся супруги отправились обратно в Родосто. Из Золотых Масок после появления Сади двое исчезли, а один остался, чтобы напомнить Сади не забыть найти в Родосто капитана Хиссара, затем и он оставил их. Но оказалось, что им не суждено было увидеть капитана, так как он снова уехал в Стамбул, куда Сади решил тоже отправиться. В первый же день по приезде Сади и Реции в Константинополь, вечером, когда они сидели в одной из комнат своего дома, строя различные планы на будущее, в дверь кто-то постучал. Реция с удивлением встала. Кто бы это мог быть? Она открыла дверь. Навстречу ей появился Золотая Маска. Рения низко поклонилась и отошла к Сади. Золотая Маска вынул кожаную сумку и подал ее дочери Альманзора. -- Мудрый мулла Кониара посылает тебе документы относительно твоего наследства, -- раздался глухой голос Золотой Маски. -- Благодарю тебя, -- отвечала Реция, беря сумку. -- Позволь мне задать тебе один вопрос, -- обратился Сади к Золотой Маске. -- Знаешь ли ты, какая связь между мной и капитаном Хиссаром? -- А ты его еще не нашел? -- Я не нашел его в Родосто. -- В таком случае ты все узнаешь потом! -- сказал Золотая Маска и удалился. Когда Реция открыла сумку, то обнаружила в ней бумаги английского банка, где лежали деньги ее отца.

XXVIII. Капитан Хиссар

Садовница принцессы Рошаны Амина поливала цветы, как вдруг с испугом увидела перед собой какое-то странное существо. Это была Сирра, несколько дней тому назад счастливо бежавшая из башни сераскириата и теперь пробравшаяся во дворец принцессы. Сирра сделала знак садовнице подойти ближе, но та хотела бежать. -- Останься, -- раздался ангельский голос Сирры, -- я такой же человек, как и ты, я -- девушка! -- Что тебе здесь надо? -- спросила Амина, едва подавляя свой страх. -- Тебя! -- Меня? Разве ты меня знаешь? -- Я знаю, что ты -- садовница принцессы Рошаны и что тебе был поручен ребенок, маленький мальчик! Принцесса во дворце? -- Нет, она теперь живет в летнем дворце. -- А Эсма здесь? -- Нет, она тоже там. Но что ты знаешь про ребенка? -- Слуги принцессы украли его у меня. -- Украли у тебя? -- Он был поручен мне! Бедное дитя! Где оно? Я хочу видеть его! Я была у тебя в доме, но не видела ребенка. -- Бедного мальчика уже нет у меня! -- отвечала Амина. -- Н давно его нет у тебя? -- спросила Сирра. -- Разве ты не знаешь? Принцесса приказала его убить! -- Принцесса? Маленького Сади? -- Она приказала Эсме убить его, и я должна была отдать его, должна! Ах, как это было для меня тяжело, я не могу тебе сказать, но я не могла ничего сделать! -- И Эсма убила ребенка? -- Она должна была утопить его! -- И она это сделала? -- Умеешь ли ты молчать? -- Я ничего не выдам, только скажи мне правду. -- Я вижу, что ты также любишь бедного ребенка! Эсма не утопила ребенка, а отнесла его на берег и там положила в лодку, которую отвязала от берега! -- Отвязала? И пустила в море? -- Никто не знает о нем ничего больше! Ах, по всей вероятности, он погиб! Вечером была сильная буря! Когда Эсма созналась мне, что она сделала, я бросилась к башне Леандра, куда течение должно было отнести лодку. -- Это было очень умно! Но нашла ли ты лодку? -- Мы очень бедны, но для ребенка я пожертвовала бы последним. У меня был серебряный амулет, наследство моей матери, и я обещала его одному лодочнику, а он обещал мне караулить лодку с ребенком и поймать, как только она покажется. Ветер и дождь были ужасны, на воде было темно, но от моих глаз не могло ничто укрыться! С каким страхом глядела я на волны! Вдруг лодочник указал на лодку, которая была не дальше чем в двадцати саженях от берега. Аллах! Что я увидела! Сквозь шум бури был слышен плачущий детский голос! В лодке, держась за борт, сидел маленький мальчик и плакал, как бы понимая опасность, которой подвергался. Никто не слышал голоса ребенка, кроме меня и стоявшего рядом каикджи. У меня сердце перестало биться от страха, когда я увидела ребенка... -- Говори скорее! Что случилось? -- вскричала Сирра. -- Я вскочила в лодку, каикджи не хотел следовать за мной, говоря, что ребенка нельзя спасти, что мы только погибнем вместе с ним. Но меня ничто не могло остановить! Наконец каикджи уступил моим просьбам и отвязал лодку. Волны так и подбрасывали маленькую лодочку, мне казалось, что настал наш последний час. Но я должна была спасти ребенка! Ветер быстро нес лодку, в которой был ребенок, а течение было так сильно, что лодочник не мог грести! Лодка не подчинялась рулю. -- И ты не догнала лодку с ребенком? -- Мы еще видели его, когда нас отнесло уже далеко от башни Леандра. Вдали был виден большой корабль. Каикджи упал на дно лодки и стал молиться. Я поняла, что догнать лодку с ребенком невозможно, я видела еще раз, как мелькнула вдали беленькая рубашка мальчика, затем все исчезло... -- Ты думаешь, что лодка потонула? -- Я больше ничего не видела! Я больше ничего не знаю! Лодочник снова схватился за весла и начал бороться с ветром и течением, иначе нас тоже унесло бы в открытое море. Наконец каикджи, который греб с силой отчаяния, удалось пристать к берегу. -- А бедный ребенок уплыл в открытое море? -- Он, наверное, нашел смерть в волнах. Часто по ночам мне слышится его жалобный голос, и я не нахожу себе места. -- Горе той, которая явилась причиной смерти невинного ребенка, -- сказала Сирра. -- Молчи! Что ты можешь сделать? -- сказала садовница, с испугом оглядываясь кругом. -- Если кто-нибудь услышит тебя, мы обе погибли! -- Я не боюсь, Амина. Принцесса не уйдет от наказания! Итак, он умер! -- печально сказала Сирра, и глаза ее наполнились слезами. Машинально, сама того не замечая, вышла она на берег, около которого потонул бедный ребенок. Вблизи стояло несколько кораблей, готовившихся к отплытию. Издали быстро приближался красивый корабль. Сирра могла ясно различить стоявшего на мостике капитана, даже могла сосчитать количество матросов. Ей казалось, что она как будто должна стоять на берегу и ждать, не получит ли какого-нибудь известия о ребенке. Между тем корабль подошел совсем близко и спустил паруса, чтобы осторожно войти в гавань и затем бросить якорь у берега. На корабле играл маленький, легко одетый по случаю сильной жары ребенок. Сирра невольно вздрогнула при виде его. Корабль быстро проплыл мимо, и Сирра не могла следовать за ним. Тем не менее она не могла забыть ребенка; хотя, конечно, у капитана могло быть свое семейство, но Сирра решила сама убедиться в этом. Она подошла к группе матросов, стоявших на берегу, чтобы расспросить их про корабль, прошедший мимо, но матросы начали насмехаться над ее безобразным видом, только один из них, у которого была сестра-урод, почувствовал сострадание к несчастной Сирре и обратился к ней с вопросом, что ей надо. -- Видел ли ты корабль, который сейчас проплыл мимо? -- сказала Сирра. -- Ты спрашиваешь про бриг из Родосто? -- Я спрашиваю про корабль, который сейчас вошел в гавань. -- Это бриг капитана Хиссара из Родосто. -- Так, значит, капитана зовут Хиссар? -- А его корабль "Хассабалах". -- Ты знаешь капитана? -- Я служил прежде у его брата. -- Женат ли Хиссар и возит ли он на корабле свое семейство? -- спросила Сирра. -- Нет, Хиссар живет один, он не любит женщин. Сирра вздрогнула: если у капитана нет семейства, то как попал к нему на корабль ребенок? -- Благодарю тебя за эти сведения! -- сказала она и твердо решила разыскать капитана Хиссара, что было легко сделать теперь, когда она знала название судна и имя капитана. Какой-то внутренний голос говорил ей, что ребенок на корабле имеет для нее большое значение. Был уже вечер, когда Сирра добралась до того места, где останавливались прибывшие корабли, но сколько она ни расспрашивала, никто не мог указать ей брига "Хассабалах". Тогда она села в лодку и велела разыскать бриг, так как обыкновенно лодочники знали все суда. -- Суда из Родосто все останавливаются по ту сторону, у большого моста, -- сказал каикджи. -- Так вези меня туда! Лодка поплыла, и вскоре они подъехали к мосту через Золотой Рог, соединяющему Стамбул с Галатой и Перой. Каикджи обратился с расспросами, где стоит "Хассабалах" из Родосто, и ему указали место, где остановился бриг, и скоро Сирра поднималась на его палубу. Матросы были, наверное, отпущены на берег, потому что на палубе были только капитан Хиссар и рулевой. Хиссар с удивлением и плохо скрываемым неудовольствием смотрел на появившееся на палубе уродливое существо. Что касается рулевого, то, казалось, он принял Сирру за какое-то явление с того света, но капитан Хиссар не верил в привидения, а потому прямо пошел навстречу Сирре. -- Кто ты? -- спросил он. -- Люди зовут меня Черным гномом, капитан Хиссар, но я человек, как и все, -- отвечала Сирра. -- Откуда ты меня знаешь? -- спросил с удивлением капитан Хиссар, пристально глядя на уродливое создание и думая, что несчастная просит милостыню. -- Ты -- Хиссар, капитан брига из Родосто под названием "Хассабалах", не так ли? -- продолжала Сирра. Хиссар, сделавший хороший рейс, почувствовал сострадание к несчастной, хотя часто бывал резок и груб. Но под этой резкостью скрывалось доброе сердце. Он вынул несколько пиастров и подал Черному гному. Сирра отрицательно покачала головой. -- Я не прошу милостыни, капитан, оставь у себя деньги, они нужнее тебе, чем мне, -- сказала она. -- Я пришла спросить тебя, нет ли у тебя на корабле ребенка? -- Ребенка? Да, есть! -- Маленький мальчик? -- Да, мальчик! -- Это твой сын, капитан? -- Почему ты об этом спрашиваешь? -- Я ищу одного ребенка! -- Ты ищешь ребенка? Не думаю, чтобы ты могла произвести на свет дитя! Эти слова были резки, почти грубы. -- Я ищу не моего ребенка, но на мое попечение был отдан один маленький мальчик, которого у меня украли несколько недель тому назад. -- Почему же ты думаешь, что находившийся у меня ребенок именно тот, которого ты ищешь? -- спросил Хиссар. -- Я сейчас объясню тебе это, капитан. Та, которая из ненависти велела украсть ребенка, приказала своей прислужнице убить его. Но прислужница была не в состоянии убить ребенка, а спасти его не могла, и поэтому положила его в лодку, которую отвязала от берега. -- В лодку? -- Да, капитан! Она поручила Аллаху жизнь ребенка. -- А когда это было? -- Несколько недель тому назад, в одну бурную ночь! -- Хм! Это похоже! -- пробормотал капитан. -- Как... Говори... Сжалься, капитан... -- В одну бурную ночь я спас ребенка из лодки, плывшей ио течению в открытое море! -- Ты спас его! -- вскричала Сирра и упала на колени от радости и волнения. -- О, Аллах добр и сострадателен! Ты спас ребенка! -- В одну бурную ночь, когда мы, как сегодня, подходили к Стамбулу, рулевой увидел на некотором расстоянии лодку, в которой было что-то белое... -- Это так! Это был ребенок Реции! -- Вместе с тем мы услышали жалобный детский голос, -- продолжал Хиссар, -- но мы сами были в опасности, и матросы не хотели и слышать о ребенке в лодке. Тогда я сам сел в лодку, счастливо добрался до ребенка, схватил его и перетащил к себе в лодку, и наконец, хотя и с опасностью для жизни, добрался обратно до своего "Хассабалаха". Я взял ребенка на руки, и он со страхом прижался ко мне, затем я перенес его к себе в каюту. -- Благодарю тебя! Благодарю за его спасение! -- Я накормил ребенка и уложил в постель, укрыв потеплее, и он быстро и крепко заснул, -- продолжал Хиссар. -- Буря скоро прекратилась, и мы счастливо вошли в гавань. На другой день я стал наводить справки о мальчике, но пока мы здесь стояли, никто не являлся за ребенком, и мальчик поневоле остался у меня! -- Теперь ты избавишься от него, капитан, и, кроме того, получишь богатое вознаграждение! -- Но теперь мы с рулевым уже привыкли к ребенку и полюбили его! Старик рулевой кивнул головой. -- Нельзя же было дать ему умереть с голоду, -- сказал он. -- Это большое счастье, что ребенок здесь! -- сказала Сирра. -- Где он у тебя, капитан? -- Он спит на моей постели! -- Слава и благодарение Аллаху, -- продолжала Сирра, растроганная до слез, -- но также и вам, потому что без вашей помощи и заботы ребенка не было бы в живых. Завтра я приведу к тебе тех, кому принадлежит ребенок! Казалось, что это не особенно понравилось капитану. -- Почему они раньше не думали об этом, -- сказал он, -- а дали мне время привыкнуть к ребенку? -- Тебе, как человеку одинокому, ребенок принесет много хлопот, -- сказала Сирра. -- Хлопот? Мальчик не беспокоит меня, я с удовольствием держу его у себя! -- возразил Хиссар. -- Но подумай о бедных родителях, капитан, которые уже давно печалятся о сыне, -- сказала Сирра, -- подумай о горе матери, которая лишилась своего сокровища, и о печали отца, ищущего своего ребенка! Всякая радость исчезла для них до тех пор, пока они не найдут свое дитя. -- Это так, но им следовало бы раньше позаботиться о нем. Кто отец? -- Благородный Сади-паша! -- Сади-паша? Бывший великий визирь при Абдул-Азисе? -- Он самый! И его супруга Реция, дочь Альманзора, мать! Завтра они придут сюда, -- закончила Сирра свой разговор. С наступлением ночи Сирра поспешила в дом Сади. Сади и Реция несколько часов тому назад вернулись в Стамбул и сидели еще вместе, когда вошла Сирра. Реция с распростертыми объятиями встретила Сирру, и сам Сади был рад, видя несчастную на свободе. Прежде всего Сирра вынуждена была рассказать все, что с ней произошло, затем она узнала, что Сади и Реция оставляют Стамбул и хотят взять ее с собой. -- Об этом мы еще поговорим, -- сказала Сирра, -- прежде всего я должна сообщить вам радостную весть, я снова нашла маленького Сади. -- Мое дитя! -- вскричала Реция в неописуемой радости. -- Где он? -- Завтра рано утром я отведу вас к капитану Хиссару! -- Хиссар? Это же то имя, которое называл мне Золотая Маска, -- вскричал Сади. -- Он спас маленького Сади! Он на корабле у Хиссара! Реция обнимала и целовала Сирру, затем со слезами радости бросилась в объятия Сади. На следующее утро все трое отправились на бриг капитана Хиссара. Мальчик был еще внизу в каюте. Когда Реция и Сирра вошли в каюту и назвали Сади по имени, то мальчик с криком радости протянул к ним ручонки. Большего доказательства, что Реция -- мать мальчика, нельзя было и требовать, и даже капитан Хиссар был взволнован при виде этого трогательного свидания матери с сыном. -- Я очень рад, что мальчик снова нашел своих родителей, -- сказал он и решительно отказался от всякого вознаграждения, -- я только исполнил долг порядочного человека, за деньги я бы этого не сделал! Реция и Сади горячо поблагодарили капитана и, оставив корабль, вернулись домой.