— Когда я должна была запечатывать твой рот своим, чтобы сдержать твои крики наслаждения от того, чтоб их не подслушали другие женщины? — Она вздохнула, когда его руки обняли ее.

— Дааааа. Пока я смотрел вверх на звезды. Я любил это, моя имя-дающая. Люблю твою страстность и силу…

Она улыбнулась и ущипнула его за щеку.

— Ты? А тогда почему позднее мы закончили борьбой, чтобы посмотреть, кто будет сверху?

Он широко улыбнулся.

— Это, кажется, возбуждает тебя, особенно, когда ты сонная.

— Неужели.

— Да. И лучшая часть этого, что ты никогда не бываешь полностью уверена, какотреагировать на ситуацию.

— Неужели.

— Да. И тогда ты решаешь просто отозваться— мне.

— Хмм. Я не уверена, что должна позволять такое поведение, оно…

Он взорвался хохотом. Рука Грин накрыла рот.

— Шшшш! Женщины услышат тебя!

Он медленно поднял ресницы, чтобы посмотреть на нее. Грин отдернула руку и погрозила пальцем.

Джорлан пристально вгляделся в ее приковывающее к себе лицо. В мягком сиянии огнесвета темно-рыжие волосы создавали обрамление. Он не имел понятия, как Высший Слой мог породить такую женщину — бесстрашную, великодушную, справедливую, свободомыслящую. Ее интеллект, остроумие и красота были уникальны, как редкостная песнь бланока. Ее чувственность неизменно возбуждала его собственную восприимчивость.

— Ты — все для меня, Грин. Я люблю тебя.

Ладошка Грин охватила его щеку.

— Дракончик… имя-носящие часто влюбляются в своих имя-дающих.

Его рука легла поверх. Он проникновенно заглянул ей в глаза.

— Это по-другому.

Она знала это. Ощущала. Любовь, о которой говорил Джорлан, была совсем иной силой. Между ними возникла исключительная связь, которая была таинственной и сложной, как ночная песня [180] Форуса. Она была не простой привязанностью имя-носящего к имя-дающей, она была чем-то намного большим.

Что делало то, что она должна была сказать ему, намного более трудным. Грин сглотнула.

— Завтра мы должны предстать перед Септибуналом.

Он ничего не ответил, молча ожидая, когда она продолжит.

— Они рассмотрят законность нашего скрепления.

— Как так? — тихо спросил он.

— Им было прислано свидетельство, которое, кажется, опровергнет твою Клятву Доказательства.

— Это невозможно, Грин. — Его пальцы зарылись в волосы Грин на затылке. — Моя клятва была истинной, как тебе хорошо известно. Как может существовать свидетельство обратного?

— Я не знаю. Было хорошо известно, что ты сильно протестовал против скрепления…

Он резко выдохнул.

— Этого недостаточно, чтобы ставить под сомнение мое и твое слово.

— Нет, но у них есть что-то еще… — Она на мгновение умолкла. — Мои источники сообщают, что против нашей победы есть веское доказательство.

— Понимаю. Но что это будет значить — если они «докажут» свое мнение?

— Наше скрепление аннулируют. Положение Аркеуса будет сомнительным, мягко выражаясь. Оба наших дома подвергнут огромным конфискациям. Я могу потерять свои титулы и земли. Свои ты потеряешь точно. После этого ты больше не будешь обладать законным покровительством дома Тамрин.

От едва контролируемой ярости на его щеках заиграли желваки.

— И я должен просто согласиться с этим? Моя ценность как человеческого существа зависит только от моей вуали? У нас меньше прав, чем у Кли! По крайней мере, Кли свободно бежит, когда хочет — он располагаетсвоей жизнью.

Грин крепко прижала его к себе.

— Я согласна с тобой. Это неправильно, и, если мы преодолеем наши неприятности, я сделаю все, чтобы суметь произвести изменения в Доме Лорд.

— Если мы преодолеем их! А что с моим сыном?Что случится с ним?

— Это связано. При обычном ходе дел он был бы неважен для Септибунала, но я сделала его своим наследником. Будет мучительная битва за то, чтобы наследство было в безопасности от любого штрафа, который я буду вынуждена заплатить.

— А если бы он не был твоим наследником?

Грин вызывающе вздернула подбородок.

— Он — мой сын и Тамрин! Они никогда не разлучат нас, я наделила его правом первородства.