Мэтхен слышал. Даже видел: ко всему привычные мутанты и те были поражены, в подвал Мони бегали, как в кунсткамеру. «Дети, цветы жизни» впечатляли: короткие, но толстые, в ногу взрослого человека толщиной, гадостные твари — не то черви, не то гусеницы гнилостно-зелёного цвета. Родилось их сразу восемь штук, они жрали всё, даже чёрную слизь, которую, как считалось до сих пор, есть невозможно. Росли на глазах: и в длину, конечно, но больше — в ширину. Они уже выползали из землянки в поисках еды. Да и сама Моня уж побаиваться стала: вдруг и её сожрут?

«Надо рассказать, что это из-за пойла и «воды» из луж, — подумал Мэтхен о том, что ещё вчера совершенно не интересовало. Новое положение обязывало. — Моня-то выпивоха, каких свет не видывал! Может, поменьше пить станет?»

— А тут не так всё, — вздохнула Эири, протягивая Мэтхену потрёпанную книжечку в мягкой обложке. — Они не просто так встретились, а решили жить вместе — навсегда. И даже когда расстались — не бросились хоть к кому-нибудь, а искали друг друга. И нашли! Вот бы и мне так. Эр-хард, — по слогам и с чудовищным акцентом она выговорила настоящее имя Мэтхена. — Покажи мне, как это происходит на самом деле.

Ошарашенный, Мэтхен резко развернулся ей навстречу. Взгляды встретились, и в золотистых глазах мутантки Мэтхен увидел… Нет, ещё не желание, эротикой после жизни с Борей она сыта по горло: девушку пленил, скорее, общий настрой. Но во взгляде было тепло, глубокая привязанность — и мольба совершить чудо. То, которое происходит с людьми и не только каждый миг, но каждый раз — будто впервые.

— Не бойся, — произнесла юная соблазнительница, такая трогательно-очаровательная в своей наивной решимости. — Я с самого начала видела, что ты особенный.

— Я тоже тебе не говорил, что я не отсюда. Видишь ли, я…

— Я знаю — у нас были люди Оттуда. Наркоманы, бандиты, мутанты… те, у кого это ещё не проявилось на лице. Одни умирали в первые же дни, другие уходили вглубь Подкуполья — наверное, думали, что хуже, чем здесь, быть уже не может.

— А там хуже?

— Это все знают: на востоке не светает уже многие годы, там земли под ногами не увидишь, а живут всякие чудовища, в которых уже ничего людского не осталось. — «Ага, значит, есть тут своя Зона в Зоне, — понял Мэтхен. — И к тамошним жителям у местных отношение как за Барьером к мутантам». — А гостями Оттуда никого не удивишь. Но таких, как ты, ещё не было. Тех, кто хотел не получить что-то от нас, и не вырваться отсюда. Разве что были ещё такие, кто сразу к краникам пристрастился и говорить разучился. А ты решил помочь. Изменить хоть что-то.

— Если б не ты, и я остался бы таким, как все, — улыбнулся он. — И не было бы никакой школы…

— Неправда. Ты всегда этого хотел — думаю, и Там тоже. Я лишь подсказала, как этого достичь. И то невольно… Слушай, ты сам этого хочешь, как хочу и я. Я знаю. А когда у двоих одна мечта и одно желание — по-моему, это и называется любовью? Или я не права?

«Права, — с растущей паникой думал Мэтхен. — Но делать-то что?!»

В последнее время ему всё реже удавалось остаться наедине со своими мыслями — но когда оставался… Злодейка-память с удовольствием прокручивала каждый миг единственного поцелуя, каждый раз он думал о ней, мечтал вновь почувствовать едва заметный железистый аромат, исходящий от недавней жены Двуглавого. Вспоминал, как она снилась, как гнал предательские, невозможные мысли…

Не в Двуглавом дело — теперь его можно не опасаться, да само по себе Мэтхена бы это не остановило. Для забарьерного жителя, хоть обывателя, хоть офицера Комитета по расовому контролю, не было большего извращения. Гомосексуалистом быть можно, зоофилом или некрофилом… Ну, не приветствуется, конечно, но то дело привычное и понятное, его любит смаковать жёлтая пресса двадцать второго века. А с мутантом подкупольским… Добропорядочного жителя Забарьерья вырвет от одной такой мысли…

Это — если разочек, да тайком, да потом из плазмострела, чтоб не осквернило белый свет детище противоестественной связи, нарушение всех Нюрнбергских, Лондонских и Варшавских расовых законов. А если не раз? Если полюбить так, чтобы не отделять её желания от своих, прожить с ней всю жизнь, растить детей и дарить друг другу любовь? Наверное, за такое отлучат от всех церквей мира разом, все спецслужбы разом начнут охоту. Взорвутся заказными разоблачениями жёлтые газетёнки, в Сети обязательно появится сайт, на котором во всей красе покажут отступника, предателя, не блюдущего чистоту расы и посмевшего связаться с уродами и вырожденцами. А обыватели, что и женились-то не потому, что любят, а потому что «время пришло» и «все женятся», спрячут за заказным гневом собственную трусость. Или просто погреют ушки на скандале.

Вспомнилось: их всех просто вышвырнули умирать, слишком трусливые, чтобы казнить и взять на себя хоть какую-то ответственность. Они же и обеспечили безнаказанность тем, кто ездит в Зону охотиться. Если без лицемерия: убивать безоружных, ничего им не сделавших мутантов. Такой контакт с мутантами не просто разрешён, это как бы даже героизм и подвиг во имя Свободного Мира. Разумеется, не бесплатно — всё должно приносить прибыль. И неважно, что у него два глаза, две руки и так далее. Охотники, попадись он в прорезь прицела, пристрелят с такой же лёгкостью, как любого подкупольца. Ради забавы, как Забойщика и остальных. Значит, они на одной стороне. Он и она — оба мутанты Подкуполья. Почти соотечественники…

— Смелее, — произнесла она, и хотя не понимала причину колебаний Мэтхена, женским чутьём уловила: что-то не так. — Или я тебе не нравлюсь?

Здесь таких проблем не возникало: будь у тебя хоть руки, хоть клешни, хоть ласты, да хоть всё вместе — если как мужик чего-то стоишь, без бабы не останешься. Как ей объяснить, не обидев? И… нужно ли объяснять? Мысли бились под черепной коробкой, как пойманная с помощью куртки крыса. Разговор помогал осознать то, что Мэтхен не мог понять даже Там.