И тут в рёв и грохот свалки вплелись новые звуки. Те, которые переживший охоту Мэтхен не спутал бы ни с чем — впрочем, как и все пережившие штурм посельчане. Ревя моторами, два броневика заходили с боков, охватывая взвод Петровича с флангов. Всё так же маневрируя, машины чуть притормозили — и на концах пулемётных створов забилось пламя. Петрович едва успел броситься в грязь, а вот двое бежавших впереди… Гранатомётчика, вскинувшего «огненную трубу», как куклу, переломило пополам и отшвырнуло на Петровича. Прикрывавшему его автоматчику снесло пол-головы и руку — ту самую, сжимавшую автомат.

Уже упав на спину мастеру, ворсистое тело дёрнулось, то ли в агонии, то ли словив пулю посмертно, и затихло. Петрович прислушался. Его бойцы оттягивались назад: против бронированных, стремительных монстров, палящих здоровенными пулями в упор, давящих колёсами, они драться не могли. А за машинами наступали автоматчики, методично добивая раненых и паля на любое движение. Самое же страшное — ни на одном фланге, ни на другом не было слышно ни выстрела. Только из вокзала доносились редкие выстрелы — похоже, Хорь их всё-таки предупредил. «Неужели только мы наступаем?!» — обожгла мысль. Он ещё мог понять, отчего осторожничают те, на вокзале. Но где взводы Борзи, Штыри, Амёмбы? Ведь ясно, как день, что полуокружённый, расстреливаемый в упор взвод не сможет выстоять в одиночку! И нет спасительных телефонов, как на заводе. Нечем передать дополнительный приказ.

— Слушай команду-у! — крикнул Петрович, уже не заботясь о сохранении тайны. — Отходить!

Но вошедшие в раж бойцы не слышали. Петрович увидел, как поднялся вроде бы мёртвый гранатомётчик. Он едва держится на кривых ногах, поверх покрывшей комбинезон грязи струится кровь. Но окровавленные руки из последних сил поднимают выпущенный было гранатомёт.

Подранка заметили. Наверное, там, на бронетранспортёре, решили, что не попали. Но не расстроились, ведь кроме пулемёта у их машины были бронированные борта и нос. Наверное, там до предела вдавили педаль газа: пятитонный стальной монстр ринулся, как пришпоренный. Они торопились размазать дерзкого стрелка по капоту, ведь это новые, ни с чем не сравнимые ощущения! Можно будет рассказать, как сошлись с чудищем грудь на грудь — и неважно, что они находились под защитой брони, а мутант, получивший полдюжины крупнокалиберных пуль, не смог бы отпрыгнуть при всём желании… Пипл, то есть смазливые девочки Забарьерья, схавает!

Они опоздали совсем чуть-чуть. Как раз в эти мгновения спусковой крючок выбирал последние доли миллиметра свободного хода. Гранатомёт выплюнул огневеющий болид, когда до броневичка оставалось несколько метров. Полёт выстрела оказался совсем коротким и окончился на лобовой броне бронетранспортёра…

Бахнуло так, что Петрович на миг ослеп и оглох, и только контуженно тряс головой. Что стало с парнем, подбившим стального монстра, он не видел, но, скорее всего, его сбила уже горящая машина. Бронетранспортёр и правда горел, жарко и чадно, изнутри о броню жутковато стучали взрывающиеся патроны. Дверь приоткрылась, выпустив алые отблески, клуб дыма и чёрную, обгорелую руку. Но никто живой оттуда не вылез.

«Значит, один остался!» — мысль, что гранатомётчик таки сделал дело, придала сил. Петрович вскинул автомат, готовясь хотя бы прикрыть отход, раз атака обернулась бойней — но заметил новую опасность, и автомат не мог ему ничем помочь.

Один броневик всё так же чадно горел на затянутом смогом пустыре, зато второй… Второй, целый и невредимый, ехал себе по смертному полю, время от времени басовито рявкал пулемёт, и не было силы, которая могла его остановить. Петрович не знал, где второй гранатомётчик, но по всему было ясно — ему удача не улыбнулась. Сейчас проклятая машина была вообще неуязвима…

…Петрович вспомнил о плазмостреле, когда до цели осталось метров тридцать. Если бы она ехала с той же скоростью, как предыдущая, он не успел бы даже ценой жизни. Но экипаж, похоже, уже поверил в свою безнаказанность. «Добровольцы» не спешили, они стремились растянуть удовольствие. Ехали по полю, давили залёгших, расстреливали в спину убегающих, косили очередями в упор пытающихся сопротивляться…

Сорвать с плеча плазмострел, лёгкий, почти вдвое легче привычного «Калашникова», но на этом его достоинства и заканчивались. Как эта хрень работает? Так, что ли? Не, это дополнительный прицел. Ух ты, а в прицел сквозь мрак всё видно! И дальномер работает! Тэ-экс, сколько там? Тридцать, двадцать пять, двадцать, пятнадцать… А, вот она, кнопка…

Петрович нажал заветную кнопку, когда до броневика оставалось не больше десяти метров. Броневик как раз отвлёкся на одного из бойцов, отползавшего к развалинам, крупные пули ударили перед ним в грязь, отрезая пути отхода. Одновременно из короткого раструба на конце плазмострела вырвался ослепительно-оранжевый луч, с совсем тихим, неживым каким-то шипением он пропорол немногие оставшиеся метры. Густой смог мог бы помешать лазеру, но это был не лазер, а кое-что пострашнее. От струи обращённого в плазму воздуха пахнуло адским жаром, луч упёрся в борт машины…

И сразу стало понятно, почему старая бронетехника ныне считается хламом. Огненный луч молниеносно проплавил в броне дыру, металл словно пил невероятный жар — и испарялся, как неведомый подкуполянам снег от прикосновения раскалённой кочерги. Сантиметрах в десяти от луча жара уже не хватало на испарение, там броневая сталь текла, будто лава из вулканического кратера, воспламеняя краску и капая светящимися каплями на землю. Внутри броневой коробки уже бушевал пожар, луч уверенно поджигал всё, что могло гореть.