Шрифт:
В это время чужие холодные руки легли на ее плечи.
Илона слабо вскрикнула.
IV. НА ТОРЖЕСТВЕ
Глаголев кончил доклад и теперь смотрел на толпу, которая забила весь клубный зал и возбужденно аплодировала. Глаголев был доволен своим докладом.
В нем заговорила старая кровь рабочего и массовика. Он сказал именно то, что нужно было сказать, лишний раз подчеркнуть необходимость сплоченности и единства, цементирующего рабочий класс в мощный гранит. Он сказал так, и эти бурные аплодисменты, оживленные лица, клики и трепетания красных платков - вот сейчас перед ним, значит, показывают, что он нашел верные нотки, нащупал пульс, который бьется в жилах развертывающейся новой полнокровной жизни.
Глаголев сошел с эстрады, сел рядом с директором завода и любопытным взглядом посмотрел, как беловолосый юноша, стройный и ловкий, стал на возвышении перед оркестром заводских домрачей и поднял уверенную дирижерскую руку.
– Подмастерье Михаил Зубов, - наклонился к уху Глаголева директор, чуть кивнул на юношу и протянул Глаголеву узкий листок программы. Глаголева неприятно покоробило слово «подмастерье». Он подранил директора.
– Помощник мастера, вы хотите сказать?
– Да, помощник… В отделении точной механики… Новое наше начинание… Физические приборы и части к ним… Зубов - талантливый юноша… Но фантазер…
Глаголев хотел возразить директору, но не стал. Сказал тихо:
– После концерта… Я хочу говорить с товарищем Зубовым…
Сзади на Глаголева зашикали комсомолки.
– Шшшш!.. Не мешайте слушать!
Глаголев подумал: «Они правы… Не следует разговаривать во время музыки…» - и сделал знак директору, который хотел продолжить беседу. Директор дернулся и обиженно замолчал.
Концерт кончился. В зале шумно раздвигали по сторонам стулья и скамейки. Молодежь готовилась танцевать. На эстраду взбирался красноармейский оркестр с блестящими тяжелыми трубами. Директор пригласил Глаголева:
– Ко мне в кабинет… Чаю откушать… Прошу…
Глаголев склонил голову вбок. Это у него за последние годы образовалась такая привычка, наклонять голову. На всех руководящих постах, куда его ставила революция, он всегда сам принимал посетителей, которые обращались к нему. Он считал личный пример очень важным делом. И никогда не передоверял этого секретарю Николаше. Слушал посетителей наклоном головы вбок, на правую сторону. Может быть, это давала себя знать старая контузия в левую сторону головы во время комиссарства на фронте гражданской войны. А потом и здоровье поправилось, а Глаголев вообще, когда слушает кого, то всегда наклоняет голову особым своим наклоном, внимательным и чутким.
– Спасибо, товарищ, - мягко поблагодарил Глаголев. Только раньше вы мне Мишутку представьте…
Глаголев сказал именно «Мишутку». Ему вспомнилось недавнее знакомство с Лукой и то, как тот ласково зовет сына. Глаголев чуть улыбнулся самому себе и повторил раскрывшему глаза директору:
– Да, Мишутку… Зубова. Он такой молодой.
Огляделся.
– А где же у вас рабочие пируют? Самое ихнее веселье?
Глаголева и начальство обступила толпа заводских.
– К нам сперва, товарищ Глаголев… к нам.
– Бери его… Айда в буфет.
Заводские оттерли директора и повели Глаголева. Работницы весело захлопали в ладоши.
– Милости просим.
Старые рабочие солидно покрикивали на ребят помоложе:
– Сторонись!
Один, в чистом пиджаке, шел рядом с Глаголевым и говорил ему:
– Откушай с нами. Хоть присядь да пригубь… У нас в буфете столы понаставлены, складчинка махонькая… Мы тебя звать думали, а товарищ директор опередил нас, с чаем-то своим… Хорошо, что уважишь.
Глаголев почувствовал, что действительно хорошо, если он уважит рабочую складчину. Вдоль буфетной комнаты были поставлены длинные столы, на которых лежали нехитрые яства: колбаса, сыр, жареная баранина, огурцы, картофельные салаты и корзиночки с хлебом. Бутылки с пивом и дешевым вином придавали столам праздничный вид. Глаголев подошел к краю среднего стола. Ему подвинули стул.
– Спасибо, товарищи, - просто сказал Глаголев.
– Сядем, поговорим.
Опять гром аплодисментов и довольный смех присутствующих взметнулся под ярким светом висячих ламп. Поднялась возня, которая бывает, когда много народу сразу усаживается за столы. Глаголев смотрел на приготовленное угощение и на рабочих, которые уселись, но не дотрагивались до еды. Сзади сидящих сплошной стеной стояли те, кому не хватало места.
– Да ты откушай, - подтолкнул под локоть Глаголева пожилой рабочий, тот, в чистом пиджаке, который шел сюда с ним рядом.
– С рюмочкой поздравь… Они с тебя начало полагают.
– Знаю, товарищ, - опять просто ответил Глаголев и поднял руку.
Стоя и опираясь о край стола, он заговорил, не докладчиком, а беседовал с такими же рабочими, каким был сам и каким не переставал себя чувствовать. А когда окончил и поднес к губам рюмку, то уже все кругом кричали так радостно и так хорошо. Старый рабочий крепко обнял Глаголева за плечи, и они троекратно расцеловались. Хохотали и весело гомонили. Кто-то шутил: