— Ты в порядке? — От голоса Малкольма у меня закружилась голова.

— Да он подонок! — внезапно послышался голос Бекки сквозь гул музыки и голосов.

Мы с Малкольмом обернулись, ища ее. Она рыдала в углу, друзья ее утешали.

— Как думаешь, он ее бросил? — шепнул Малкольм мне в ухо. — Пока ты была в туалете, они тут ссорились.

Я не могла поднять на него глаз от стыда за то, что знаю ответ слишком хорошо.

— Похоже.

— Ты в порядке? — повторил он.

— Что-то мне не по себе на этой вечеринке, — пожала плечами я.

— Угу, и Бекка, кажется, вот-вот сдуется и всех погонит, — вздохнул он. — Будет ужасно, если мы сбежим?

Я слабо улыбнулась:

— Будет прекрасно.

Он подержал мне шубку и через две секунды уволок из квартиры. Не говоря ни слова, мы прошли по Лимингтон-террас к повороту с главной дороги на Брантсфилд-плейс и стали ждать свободное такси. Нам не везло, и Малкольм вытащил телефон.

— Я сейчас вызову. Мы заедем ко мне, да?

Я представила, как еду к нему, как он ведет меня к себе в спальню, медленно раздевает и толкает на кровать…

Эта картина оставила меня совершенно равнодушной.

Только еще больше затошнило от чувства вины.

Как будто я обманывала…

Малкольм только приложил телефон к уху, как вдруг я, неожиданно для себя, выпалила:

— Стой!

Застигнутый врасплох, Малкольм тут же опустил телефон и сбросил звонок. Он всмотрелся в мое лицо, и от увиденного его губы плотно сжались. Чуть помедлив, он спросил:

— Что происходит?

Моя практичность разбежалась и прыгнула вниз с ближайшей скалы, а за меня ответили чувства:

— Я не могу ехать к тебе.

И тут он поразил меня до глубины души:

— Из-за Кэма.

После стольких усилий подавить слезы я ощутила, как они неотвратимо подступают.

— Мне так жаль, прости меня.

Малкольм тяжело вздохнул, и я увидела боль в его глазах, изучающих мое лицо.

— Ты мне правда очень дорога, Джо.

— Ты мне тоже.

— Я вижу, как он смотрит на тебя. Как ты смотришь на него. Я знал, что-то происходит…

— Прости, мне так жаль.

Он покачал головой, выставляя ладонь и останавливая меня:

— Не нужно.

— Я себя ужасно чувствую.

— Я это вижу.

— Я никогда с ним не спала.

Его челюсть затвердела, потом расслабилась, и он смог ответить:

— Я знаю. Ты не такая.

Трясущимися пальцами я задрала рукав шубки и расстегнула часы «Омега», которые Малкольм подарил мне на Рождество. Он не шевельнулся, чтобы взять их, тогда я подняла его руку, вложила часы в ладонь и сомкнула его пальцы:

— Спасибо тебе за все, Малкольм.

Когда он оторвал взгляд от часов, жгучая боль пронзила мою грудь при виде уныния в его глазах.

— Он просто мальчишка, который не знает, какой невероятный подарок получает в виде тебя, и когда он уйдет, когда совершит ошибку, бросив тебя, я надеюсь, ты вернешься ко мне. — Малкольм шагнул ближе, и я застыла, когда он наклонился, чтобы нежно поцеловать мои холодные губы. — Мы могли бы быть по-настоящему счастливы.

Я не дышала, пока он не отодвинулся от меня, поднимая руку, потом обернулась и увидела, что он подзывает такси. Машина сделала полный разворот и подъехала к обочине. Малкольм открыл мне дверь:

— Я буду ждать, когда он уйдет от тебя.

Я оставила его на улице, и такси повезло меня на Лондон-роуд.

Я порвала с Малкольмом.

О господи.

На сердце было тяжело, меня грызли вина и сожаление. Я опасалась, что поступила неправильно. Однако все превозмогало отчаянное желание найти Кэма, сказать ему, что я чувствовала то же, что и он. Впервые уж не помню за сколько лет я шла к тому, чего желала всем сердцем. Возможно, завтра я буду раскаиваться в этом решении, но сегодня просто хотела ощутить вкус чего-то хорошего и чистого, настоящего — хоть раз в жизни.

Я чуть ли не швырнула деньги таксисту и бросилась в дом, поспешно взбежала по лестнице, не заботясь о том, чтобы сапоги не гремели по бетону. Поворачивая на последний пролет к его площадке, я услышала, как открывается дверь. Я одолела разделяющие нас ступеньки, и вот Кэм передо мной — стоит босой в дверях своей квартиры и ждет.

Ошеломленная тем, что моя грудь чуть не разорвалась под натиском чувств от одного его вида, я сделала маленький шажок вперед.

Кэм молча смотрел на меня. Каждый дюйм его тела казался напряженным до боли.