Я слушал перешептывание, и слезы вскипали у меня под веками. Кто же виноват в смерти палубного, как не я? Если бы не я кости тащил, что бы выпало? Может, все бы и обернулось по-другому… У меня перед глазами маячил распластанный по песку палубный с торчащим из виска гарпуном и глядящий на него Три Ножа. Хоть и видящий я, но ошибся тогда во время спора: никогда бы в жизни Улих на Руду руку не поднял, чтобы убить. Они с палубным вместе раньше плавать начали, еще допережь того, как с Ожерельем столкнулись, не один пуд соли вместе съели. Мне почему-то подумалось, что Три Ножа я видел в последний раз, и стало мне еще хреновей. Я же тащил кости, видя их сквозь мешок, в котором они лежали! Когда убили Руду, мне захотелось закричать, повиниться, но взгляд Зимородка остановил меня. Многое я увидел в его взгляде, понял, что Зимородок готов был из себя потроха вынуть, лишь бы палубный жив оставался, но и от своего маг отступать не собирается. И я смолчал…

Громко хрустнувшая под ногой ветка отвлекла меня. Я споткнулся, и, наверное, благодаря этому думы мои потекли в другом направлении, но мысль, пришедшая ко мне первой, сделала мои колени мягкой глиной, и я чуть не упал, если бы Сова не подхватил меня под локоть.

— Гляди под ноги, — проворчал кормчий.

Я бросил Сову и поспешил к Ожерелью. Кормчий кликнул меня, но я от него только отмахнулся. Догнав капитана, я подергал его за рукав. Он слегка повернул голову, а увидев меня, помрачнел:

— Ну? Зимородок, что ли?

— Нет, — сказал я. Объявлять о своих опасениях ватаге я не собирался: они тогда окончательно спятят. Но и молчать было невмоготу. — Ожерелье, разговор есть.

— Да ну? — мрачно удивился он. — Говори…

Еще чего! Вон как уши-то все враз настрополили.

— С глазу на глаз, — шепнул я.

Ожерелье поморщился.

— Не сейчас, — обронил он.

— Сейчас.

Ожерелье удивился еще больше и помрачнел тоже.

— Не сейчас, — упрямо повторил он.

Я понял, что толку не будет. Ах, острога тебе в жопу, как говаривал палубный, да будет ему там лучше, чем здесь…

И тогда я кинулся в лес прочь от ватаги.

— Даль! — взревел Ожерелье за моей спиной. — Стой! — И крикнул ватаге: — Идите. Я догоню его. Совсем ополоумел малец.

Далеко я не убегал, встал за деревом, слушал, как Ожерелье хрустит кустами и костерит меня сквозь зубы.

— Я здесь, — позвал я его.

Он остановился, и я вышел из-за ствола, за которым спрятался.

— Ты что, парень? — прорычал Ожерелье.

Я молчал, глядя на него. Он тяжело вздохнул, со стоном и пробурчал:

— Давай болтай, что у тебя там.

Я отодрал от дерева кусочек коры и бросил его себе под ноги.

— Ожерелье, вспомни. Зимородок говорил, что сюда не один темный маг спешит, а двое или даже, может, трое.

— И что же? — глухо спросил он, глядя на меня исподлобья.

— А если он с ними и впрямь не справится?

Ожерелье какой-то миг стоял неподвижно, а потом захохотал, трясясь всем телом. Продолжая хохотать, он свалился на мох и внезапно оборвал хохот.

— Ну и ну… — тихо сказал он и спросил: — Боишься?

Я подумал и ответил:

— Не знаю.

По лесу разносились крики: ватага аукала нас. Ожерелье медленно поднялся.

— Пошли назад, — сказал он. — И никому ни слова. Не то тебя разорвут на части. Понял?

И я вдруг как-то ясно понял, что Ожерелье не шутит.

— Понял? — переспросил он жестко.

— Да, — ответил я. — А ты боишься?

— Боюсь, — просто ответил он, а затем резко повернулся и пошел на зов ватаги.

Я догнал его.

— Может быть, можно помочь Зимородку? — спросил я, приноравливаясь к шагу капитана.

Ожерелье усмехнулся.

— Как?

— Но я же маг, Ожерелье!

От сильнейшего подзатыльника из глаз моих шарахнулись искры. Ожерелье ухватил меня за ворот и затряс.

— Забудь об этом! И думать не смей! — прохрипел он в такой ярости, что я не испугался, а удивился.

Ожерелье тяжело дышал, постепенно приходя в себя. Успокоившись, он отпустил меня и вполголоса добавил:

— Пока забудь.

Они меня сцапали! Господь мой, Старец Морской, на кого ты покинул верного тебе Сына Моря? Почему ты забыл меня?… отдал им? Что же теперь будет делать Зимородок? За кого он меня посчитает? Ожерелье проклянет меня за то что я сбежал, и никогда мне больше не оправдаться ни перед ним, ни перед братвой! Будь оно проклято все!