— Вдвоем не ходите, — донесся до меня голос Ожерелья.

— Лады, капитан, — ответил Сова. — Кто захочет ноги размять, пусть идет с нами. Мы только до бухты и назад. Жратвы еще в лодье возьмем. Шут его знает, сколько эта бодяга с магом протянется.

— До фризругов не рыпайтесь, — предупредил Ожерелье. — Вдруг им тоже лодью навестить приспичило.

— Коли сами не полезут…

— А ежели Улиха в бухте не окажется? — Крошка хлопнул себя по ляжкам в полном расстройстве. — Может он на фризругов наткнулся, и они его либо порешить захотели, либо повязать.

Ожерелье не согласился:

— Тогда у них покойников станет поболе… Чушь городишь. Кому уж как тебе, Крошка, Улиха-то не знать. Да и фризругам не больно-то надо за нами охоту устраивать, — что они на этом выиграют? Сам посуди…

— Улих-то не пришел, — покачал головой Крошка и добавил. — Зря ты, Ожерелье, такую возню затеваешь: я бы и один сходил.

Капитан хотел ему возразить, но тут он заметил меня и буркнул:

— Чего тебе, Даль?

— Вот, — выставил я вперед рубаху кормчего. — Рубаху Сове принес.

— Принес, так отдай.

Кормчий принял у меня рубаху, натянул ее через голову и повел плечами.

— Ну, капитан, чего? — спросил он.

А я решил не торчать бельмом на глазу и отвалил потихоньку.

— Сейчас, — сказал Ожерелье и окликнул меня. — Даль!

Я застыл с поднятой ногой.

— Ступай на скалу. Мачту сменишь, — велел он. — Как подняться, найдешь сам: там орешник заломан на подходе, а дальше увидишь. Пошел.

Я прожевал последний кусок мяса, проглотил, отер руки о штаны и направился к роднику.

— Ты куда? — остановил меня Ожерелье. — Я же на скалу велел.

— Воды напьюсь, — ответил я. — Я только что мяса налопался, а фляги у меня нет. Пить захочется, что делать буду?

— Иди, — отпустил он меня.

Я дотопал до валуна, из-под которого бил родник, и опустился перед озерцом прозрачной воды на колени, вспугнув большую лягушку. Смелая, однако: вокруг народу топчется, сколько она ни разу в жизни своей лягушачьей не видела, а не сидит под листом, на бережок выбралась. Лягва растопырилась посередке озерца, выставив поверх воды ноздри и выпученные глаза. Когда я наклонился к воде, она, дернув перепончатыми лапами, метнулась под самый берег, под нависшую траву и там затаилась. Вода в родничке была чистейшей, а дно озерца устилали разноцветные камешки, которые в токе хрустальной воды казались драгоценными самоцветами. Солнечные зайчики гурьбой бегали по камешкам. Пил я долго, с запасом, пока в животе не забулькало, а напившись, отер мокрые губы ладонью, поднялся и потопал куда велено было. В орешнике я ненадолго задержался и нарвал себе орехов, покидав их за пазуху. Если мне наверху скучно станет, то орешков погрызу — тоже занятие. Фундук был еще не созревшим до конца, скорлупа орехов не успела потемнеть и отдавала молочной белизной.

Когда я вылез из кустов, рубаха у меня нависала над ремнем навроде Скелетова пуза. Я сразу увидел, как мне подниматься, к тому же подъем был помечен: в расщелинах торчали свежеобломанные веточки. Цепляясь пальцами за шероховатый гранит, я полез на скалу. Орехи шуршали за пазухой и кололи живот.

Поднялся я быстро и без особенного труда. Прав Мачта — тут и безрукий поднимется. Сид сидел на площадке размером эдак с сажени полторы в длину на сажень в ширину. Спиной ко мне. Я тихонько свистнул. Он обернулся.

— Что видать? — спросил я, забираясь на площадку. — Орешков хочешь?

— Сменяешь? — ответил он вопросом на вопрос.

— Шуруй вниз. Теперь моя вахта, — махнул я. — Фризругов не видать?

— Куда уж тут… — скривился Мачта. — Один лес.

— Так чего тогда смотреть? — удивился я.

— Подступы к скалам отсюда, как на ладони. Да и за морем проглядывай.

Мачта расправил спину, похрустел суставами и перекатился к краю площадки, не вставая. Я увидел короб полный болтов и лежащий рядом с ним самострел.

— Орешков-то возьмешь? — повторил я.

— Сам нарву, — ответил он и исчез из виду, скрывшись за краем площадки.

Я сел так, чтобы и подножие, где ватага обреталась, взглядом захватить, ну и море вокруг видеть. Вершина скалы, на которой я сидел, судя по всему, была самым высоким местом на острове: остров раскинулся передо мной почти что весь, только западная оконечность — прикинул я по солнцу — терялась за горкой, поросшей деревами. Может, туда фризруги и двинулись? А Зимородок интересно где? Почему он ни с нами, ни с фризругами не пошел? И достал ли он ту штуковину, за которой мы на остров перлись? В запарке и распре никто мага об этом спросить и не удосужился…

Бухту, где на берегу валяется лодья, а на дне лежат обломки «Касатки» вперемешку с костями гада, обглоданными акулами, тоже не шибко видно. А жалко: может, Три Ножа до сих пор там, в бухте? Я спохватился и посмотрел вниз, и не увидел ни Крошки, ни кормчего. Ушли уже. Хотя как сказать: мне сверху бивак почти и не виден был — его разбили поближе к орешинам, а они-то обзор сверху порядком закрывали. А вот подступы к гряде действительно просматривались очень хорошо.

Я немного выждал — если Крошка и Сова не ушли, то я их замечу. Но, видать, они успели уйти, пока я в кустах ворошился, орехи собирая, да на скалу поднимался. Я придвинул самострел поближе к себе, чтобы сподручнее в случае чего схватить было, и запустил руку за пазуху за орехами. Время тянулось медленно — на вахте всегда так, особенно когда ничего не происходит, и размышлял. Но о чем бы я не начинал думать — хоть о идущих сюда темных магах, хоть о чем еще — все равно думки мои возвращались к мертвому Руду и Улиху, оставшемуся с ним. Куда подевался Три Ножа? Почему он не догнал нас, как было уговорено? И еще одну мыслишку я пытался отогнать подальше, но все никак мне это не удавалось: не смошенничай я при гадании, был бы Руду жив, и были бы они с ватагой оба — он и Три Ножа. Мысль эта разъедала меня почище щелока, и спасения от нее не было никакого.