— Я маг, — сказал Зимородок. — Я могу это сделать.

Капитан остановил его взмахом руки.

— Братва, выслушаем мага?

Раздались крики:

— Пусть скажет.

— Говори, Зимородок, тебе разрешили, — сказал Ожерелье.

— Я маг, — повторил Зимородок. — И поэтому мне ведомы мысли этого человека. Он не лжет. Все было так, как он рассказал. От себя добавлю: ваш палубный действительно хотел меня убить. Я не держу на него зла: он не смог бы этого сделать — я бы отвел от себя стрелу. Мне жаль, что он мертв. Если бы гарпун не вонзился ему в голову, я бы залечил его рану.

Мага выслушали, ловя каждое его слово. Ожерелье поднял руку.

— Принимаем ли мы свидетельство мага?

Петля отлепил лицо от колен и опять замер, ожидая.

— Капитан, маг палубного десять раз в бараний рог скрутить мог! Чего уж тут не верить? — крикнул Скелет.

— Все согласны? — Ожерелье четко следовал неписаным правилам судилища.

Ватага ответила ему нестройным:

— Согласны!

— Какой будет приговор?

— Невиновен! — крикнул Кривой Гуил. — Так, стало быть, получается.

За ним закричали остальные. Ожерелье повернулся к Улиху.

— Слышишь, Три Ножа? Невиновен!

Три Ножа застыл истуканом.

— Дерьмово ты кидаешь гарпуны, Петля, — наконец разлепил он губы и внезапно оказался стоящим с вытянутой вбок левой рукой.

Петля отшатнулся и опрокинулся на спину, а все дружно ахнули, глядя в направлении вытянутой руки Три Ножа.

Маг по-прежнему стоял над мертвым телом палубного, но теперь перед его глазами в воздухе висел длинный узкий стилет, дрожа и поблескивая серебром на трехгранном лезвии. Такие стилеты Три Ножа носил на обоих предплечьях, пряча их под рукавами рубахи.

— Я не лгал, Три Ножа, когда говорил, что отвел бы от себя стрелу, — произнес Зимородок.

Стилет медленно поплыл по воздуху прочь от мага. Он проплыл над мертвецом, покачался и упал в песок.

— Я больше не буду проверять тебя, маг. — Три Ножа подошел к стилету, поднял его и спрятал на прежнее место.

Фризруги не солгали: как и обещали, они оставили запасы еды, часть своих самострелов и связки болтов к ним. Нашлись и пустые мешки, чтобы положить в них твердый сыр и вяленое мясо.

Светало. Костры вокруг лодьи еле тлели. Как три багровых, в черных трещинах глаза, они пялились в посеревшее небо. Над кострищами дрожал и прыгал горячий воздух.

Мертвое тело палубного осталось лежать на песке, а вместе с ним на берегу остался Три Ножа. Улих сказал, что похоронит Руду сам, а потом нагонит нас. Никаких возражений он слушать не стал.

Да и возле лодьи мы наткнулись на свеженасыпанный песчаный холм. Двое фризругов, убитых демоном, дожидались часа, когда их похоронят по моряцкому обычаю в море.

Нехорошо мы на них наткнулись, на мертвых фризругов. Закопали их вместе и неглубоко — так, песочком присыпали. Щербатый сапогом в холмик и въехал. Заорал, как резаный. И было отчего: песок осыпался, а из-под него показалась обугленная, черная кисть с вывернутыми, перекореженными пальцами. В ней и кисть человеческую с трудом можно было узнать. Будто кто ее перекрутил, как мокрую тряпку выжал, а потом осмолил шутки ради. Ожерелье сапогом нагреб на черную руку песок и велел лезть в лодью.

Припасы с лодьи забирали в угрюмом молчании, изредка перекликаясь вполголоса, а когда мешки были набиты, мы отправились в глубь острова, сами еще не зная куда.

Лишь только стволы деревьев обступили нас, а над головами зашуршали листьями кроны, ватага немного ожила, словно деревья надежно оградили всех от чертовщины, творившейся всю ночь на берегу. Зимородок с нами не пошел, сказал, что при нужде отыщет нас сам, а если в нем нужда возникнет… Тут он кивнул на меня.

И стала братва меня сторониться. Только Братец мне подмигивал в четыре глаза: мол, не тушуйся, Даль, все обойдется. Но не подходил.

Я шел рядом с кормчим, которому, похоже, было все равно: будь я жабой ходящей и говорящей — Сова бы не мигнул. Секрета большого нет: у кормчего в горной деревушке младший брат остался, а сам он оттуда удрал сызмальства. Мне он о своем младшем брате все уши прожужжал — видно, на «Касатке» я ему его и заменял. Ладно, спасибо Сове за это, потому как после смерти Руду Ожерелье смотрит на меня и в упор не видит.

Я шагал рядом с кормчим и слушал, как шушукается вокруг братва. Она о многом шушукалась: о том, что не стоило Руду супротив судьбы-то переть — вот бы и жив остался, поминали опаленного, как свинью, и судили, что, может, Руду-то и прав, но тут же всплывали пятнадцать тысяч колец, на которые согласился Зимородок и выдал Ожерелью лист с приложенной его, Зимородка, печатью. Сказал маг, что лист дает для пущей нашей уверенности, а так слова достаточно — обман у светлых магов не в чести. Поминали и меня, но тут же голоса принижали: я — вот он, рядом иду. И снова Руду…