От росы я промок до нитки и чертыхался при каждом ведре ледяной воды, обильно лившейся за шиворот с ветвей. Дупло я покинул еще затемно, проснулся от того, что закоченел и решил согреться в дороге. Ага, согрелся, как же…

Выбираясь туда, где бы деревья росли пореже, я взял севернее: северный берег был ближе всего. А там вскоре и солнышко взойдет, обсушит. Я раздвигал мокрые ветви озябшими до синевы руками и думал как там Ожерелье, кормчий и ватага. Клянут меня они, небось, по чем свет стоит. Ничего. Полаются и перестанут. Я вот Три Ножа разыщу только. Разминуться с Улихом я не боялся: шут с ним, потревожу Зимородка еще раз, ежели что, и попрошу, нет просить не буду, объясню что да как и поставлю условие: пусть мне на Улиха выйти поможет. А то что же? Итак вся катавасия — его рук дело, а не кого-нибудь. Пусть помогает.

Я и полверсты не прошел, как впереди заиграло синевой море, а справа в море вонзился зубом мысок, весь в тумане утреннем еще. Деревья отступили назад, и я выбрался на скальный обрывистый берег. В этом месте берег не сходил полого к морю, а обрывался, как стесанный. Высота обрыва была сажен пятнадцать, не меньше. Полосы рифов перед ним тоже не было — чистая вода. И на этой воде, держась берега, на веслах шли две трехмачтовые галеры. Я никогда таких галер до сих пор не видел: корпуса посудин выкрашены в ярко-красный цвет, корма и нос сильно загнуты кверху. Оттого обе галеры смахивали на два месяца, вздумавшие искупаться в море. И паруса у них были тоже яркие, желтые. На палубах галер люд суетился странный. Много народу. Вот и темные маги прибыли, подумал я, а ведь Зимородок говорил, что у нас еще есть день да ночь форы. Ошибся значит. А может не они все-таки? Фризругов вон занесла сюда нелегкая.

Мне бы сразу бежать, а я стоял, как лопух, смотрел и дивился: очень уж непривычный вид имели обе посудины и люд, на них приплывший. Тут меня и заметили. Я, что меня заметили, тоже заметил и навострился назад в лес рвать от греха подальше. Бежать-то я навострился…

Слезами горю, как известно, не поможешь. Потому-то они и кончились у меня быстро. Высохли от палящей горечи, что жгла мои внутренности огнем ненасытным. Что-то сделали со мной темные маги проклятые: я мог вспомнить себя, стоящим на скале и глазеющим на галеры, а потом очухался сразу в колодках. На остальное память отшибло. Или отшибли? Башка свинцом налита, вниз клонится. Одурманили меня? Зельем опоили? Не помню. И тело совсем не слушается. Как чужое. И нехорошее в нем ощущение какое-то: в груди печет, а по рукам и ногам будто лед. Солнце жарит, а согреться не могу, хоть внутри меня и пекло адское. Да… Солнце уже жарит… Значит, беспамятство мое не коротким было. Дерьмово…

Я повернул тяжелую голову на непослушной шее к правому плечу, дотянувшись, закусил рубаху и лизнул мокрый холст языком. Сухой язык защипало соленой горечью морской воды. Я разжал челюсти и попытался сплюнуть. Черта с два у меня это вышло… Что они со мной сделали? Что ж получается: я до них сам вплавь добирался? Рубаха, вон, насквозь пропитана солью, и порты тоже. Одежда уже начинает подсыхать и вскоре колом станет от соли морской. Значит, выходит, что заворожили меня темные маги, и я, в чем был, махнул прямо с обрыва в море и к ним… Как пирог волшебный из сказки, который сам в рот плывет, а ты его жуй и жуй, поспевай только. Ох, ничего не помню… Ворожей-фризруг со мной так же управиться хотел, но я тогда памяти не терял. Вот тебе, Даль, магия похлеще… А зачем они меня в колодки засунули? Я ж и так, без колодок, куль кулем…

Обволакивающая меня дурманная муть чуть-чуть отступила, и я почувствовал резкую боль в спине. Я закусил губу, но стон сдержать не удалось. От боли я невольно дернулся. Стало еще хуже: ноги крутануло судорогой. Не соображая от боли, я задергался в колодках и со всей силы врезался лбом в дубовую чушку, которая удерживала руки. Больно было не меньше, но неожиданный удар положил конец крывшим меня судорогам. Я немного отдохнул, посидев уперевшись лбом в колодки, а потом медленно-медленно разогнул хребет, каждый миг ожидая, что судорога снова начнет выкручивать мое тело. В глазах прояснилось, и я увидел, что верхний край деревяхи палаческой искромсан весь, будто ее и вправду зубами, грызли исходя пеной. Уставившись на следы чьих-то мук, я думал о спасении: спасении от едкого, разъедающего дурмана, спасения от ледяной стыни, стиснувшей меня звериной хваткой. Я же маг! Пусть молодой и никем не обученный, но маг же… Я силен почище многих, хоть и сам об этом не знаю. Так сказал Зимородок…

Все мои чудеса всегда начинались с того, что зажигался во мне крохотный такой теплый огонек. Я искал в себе в себе знакомую капельку то ли света, то ли пламени, но все мои попытки кончались ничем — вроде как о каменную стену мордой тыкался, а стена эта непрошибаемая внутри выросла, отделив меня от сокровенного: я даже «видение» свое потерял — был «видящим», а стал «слепым». Что же они делать-то со мною собираются? Зачем я им нужен? Зачем ловили? У них сейчас главная забота должна быть — это Зимородок на острове. Он для них — препятствие основное. Людишки не в счет, всплыло у меня в голове. Может, они меня у Зимородка на исполинское изделие выменять решили? Согласится ведь Зимородок. Согласится! Отдаст! Так он, может, и показал бы им кузькину мать, и убрались бы темные маги не солоно хлебавши на своих галерах восвояси. А может, он бы их промурыжил, пока к нему на подмогу сотоварищи его, светлые маги, не поспели бы? Темные маги вряд ли без боя убрались бы, но то славный был бы бой, ватага тоже бы не утерпела: пусть маги с магами схватились бы, а мы тем временем показали бы этим на галерах, которые у темных магов под ногами стелются, как соваться туда, куда их не просят — раз уж живете на юге, то и сидите там, не высовывайтесь. Ох, если бы да кабы… Будь я проклят со своей дурью… Не прав ты, Сова, не выпороть меня надо… Убить…

Уткнувшись лбом в колодки, я скрипел зубами и сжимал кулаки, сильно как мог, чтобы ногти поглубже впились ладони. Пусть будет больно. Пусть.

На меня упала чья-то большая тень. Негромко забрякало железом и потянуло кислым звериным запахом. Сильный тычок отпихнул меня от колодок, откинув назад. Руки рвануло, и я со всей силы сжал зубы, чтобы не взвыть. Но крик застрял у меня в глотке: перед собой я увидел такую образину, какой себе представить бы, не видя, просто не смог. Чудовище. Его можно было принять за человека, за здоровяка вроде кормчего и Крошки. В потемках, наверное, его от человека было совсем трудно отличить. Оно было выряжено в кольчугу — вот он, звон железа — и кольчуга добавляла ему сходства с людьми. Сначала я увидел его лапу, которой оно ухватилось за колодки. Лапа была размеров лопату, черная, с неровными, обломанными ногтями каждый с медяк величиной. Белесые ногти были такие, не людские совсем. А потом чудовище наклонилось, и я увидел его морду. Рыло у него было собачье, а голова заостренная, как кол, и вся черной шерстью поросшая, морда только голая, а кожа на морде в трещинах глубоких морщин. Маленькие, оттопыренные, почти человечьи уши выглядывали из лоснясщихся лохм. Оно пошевелило кожистым носом, принюхиваясь, щеки на рыле задергались и полезли вверх, обнажив здоровенные с желтизной клыки. Чудовище издало глухое ворчание, завоняв гнилью. Поверх собачьего рыла на меня смотрели два темно-карих, без белков, круглых глаза, сидевшие в глубоко проваленных глазницах.

Зверь собрал черную морщинистую кожу на узком лбу в складчатую лесенку и с ворчанием отвернулся. Мохнатая лапа неловким обезъяньим движением ухватилась за клин, запирающий колодки и вытащила его, а затем ухватила меня за рубаху и рывком выдернула из колодок. (На этих колодках отныне будет и моя кровь вперемешку с лоскутьями кожи.) Я ветошью обвис в лапе зверя, и он понес меня по палубе, тяжело бухая ногами и громко сопя. Понес, держа на весу, как щенка за загривок, — силищи, видно, зверь был неимоверной. И шаг у него был быстрый.