— ВОЗЬМИ МЕНЯ! — Услышал я звонкий с хрипотцой приказ.

Я протянул к ножу невидимую, невесомую свою руку. И нож пропал. Но я был спокоен. Я чувствовал его рукоять, привычно легшую в ладонь. Жемчужное сияние стало быстро меркнуть. Оно ушло, растаяв как туман, и открыло серую стену.

И нож заговорил снова:

— ВИДИШЬ? ТЫ В ЛОВУШКЕ. ОТВОРЯЙ ЕЕ!

— Кто ты? — спросил я.

Вместо ответа на меня обрушилось тысячеголосое эхо повелевающего крика:

— КИДАЙ МЕНЯ!!!

Моя невидимая рука взметнулась в броске. Повинуясь приказу, я изо всех сил метнул нож в серую стену. Я был ножом, а он был мной. Серая стена пыталась удрать, но я-нож настиг ее, и она расползлась киселем под моим ненавидящим лезвием.

У меня теперь есть сила! Я нашел ее!

Одну из галер темных магов я спалил. Она занялась сразу, вся — от носа до кормы, до верхушек мачт, до обросшего ракушками киля, — и все, что было на ней в один миг превратилось в пищу для огня. И все, кто был на ней. Они прыгали в воду, пытаясь потушить на себе пламя. Я хохотал. Это пламя не гасится водой. Они дохли, опускались на дно и продолжали гореть там, распугивая рыб. От них ничего не останется — даже на поживу морским ежам не хватит. Одна зола смешается с донным илом. А на той галере, где висел я пригвожденный к брусу, я давил их, как мух, и они у меня кровавыми лепешками расползались по палубе. Я давил их и поодиночке и кучей сразу. Собакоголового, убившего Ожерелье — и не только Ожерелье — я живьем вывернул наизнанку. Я убил их всех — это не заняло у меня много времени.

Троица темных магов находилась в богато обставленной каюте. Сцепив руки, они сидели в резных креслах, расставленных как бы по вершинам треугольника. Их веки были сомкнуты, а тела недвижимы. Но они не спали. Темных магов охранял второй собакоголовый, сидевший на корточках перед дверью каюты. Его я отправил вслед за собратом — тоже заставил выблевать через глотку кишки и задние лапы. А затем настал черед темных магов.

Железные шкворни с глухим чавканьем выскочили из бруса, упали на палубу и со звоном покатились по ней. Я осторожно опустил себя на палубу возле головы Ожерелья. Я летал, но мне было на это начхать. Мне было больно. Было больно усилием воли сгибать в суставах израненные конечности, чтобы сесть на палубе. Удерживая равновесие, я оперся на левую руку и рухнул, и уже лежа на спине, поднес левую кисть к глазам, увидел и вспомнил: на месте мизинца и безымянного из черной корки запекшейся крови выглядывали белые остатки косточек. Я усадил себя заново. Голова Ожерелья лежала на палубе прямо передо мной. Я взял ее в руки и положил к себе на колени. Клейкий, тяжелый сгусток свернувшейся крови, который выпал из остатков разорванной гортани, пополз по моему бедру. Я смотрел на почерневшие губы, на мутные, не видящие больше ничего глаза и плакал, но плача мне не хватало. Я закричал, но и крика было мало. Деревья на острове, что стояли ближе к берегу вспыхнули. Горящих деревьев становилось все больше и больше. Они не только горели, они подлетали вверх, вывороченные с корнем из земли, и падали, с треском круша соседние. Зарево лесного пожара поднималось над островом. И не было в мире ничего, кроме огня и смертной тоски. Я кричал, кричал, кричал…

Море поднялось и захлестнуло огонь, подняло меня, качая на штормовой волне возле расколотой напополам галеры. Еще державшаяся на плаву кормовая часть под ударами бури начала переворачиваться, накрывая меня собой. А я тонул, я не мог отплыть, потому что сжимал в ладонях голову старшего брата. Остальное сожрали акулы.

Выкрашенный в ядовитую желтизну борт купеческого судна становится все ближе и ближе. С него одну за одной пускают стрелы лучники, прикрываемые щитами. Но бьют они плохо, не прицельно. Многие стрелы даже не долетают до «Касатки» и падают в море. Три Ножа, закусив по своему обыкновению косицу, неторопливо нацеливает баллисту, а рядом с ним изваянием застыл Крошка, не спуская взгляда с Улиха. Три Ножа резко опустил ладонь, и Дрон дернул спусковой рычаг. Граната с горючкой с шелестом понеслась к купцу, оставляя за собой дымный след в воздухе. А Крошка уже приготовил баллисту к следующему выстрелу и вложил в лоток новую гранату с зажженным фитилем.

— Готовить крючья! — командует Ожерелье. Руду раскачивает в руке абордажный крюк, приноравливаясь, примериваясь к броску. За ним с бердышем кормчий готовится перепрыгнуть на палубу купца. А крюк раскачивается и скрипит. Тихо так скрипит. Скрип… Скрип…

Размытые пятна задрожали и превратились в большую железную лампу с блестящими слюдяными окошками. Лампа висела на деревянном крюке, раскачивалась и поскрипывала. Я лежал на левом боку, и взгляд мой упирался прямо в раскачивающуюся лампу. Следующее, что дошло до моего сознания — шум моря, и он мне сказал о том, что я нахожусь в корабельной каюте. Кровать, в которой я лежал, была совсем непохожа на матросскую койку в кубрике. Моя щека утопала в подушке. Очень мягкой подушке. По крайней мере, к более мягкой моя щека не прикасалась еще ни разу. Между мной и лампой палубу покрывал мохнатый, коричневый с рдяным узором ковер. По коричневому полю скакали рдяные лошадки. В каюте, кроме меня, был еще кто-то. Я его не знал. И потому решил не выказывать признаков пробуждения. Когда раздался легкий скрип дверных петель, я почувствовал, что остался в незнакомой каюте один. Самое время было осмотреться. Но я не успел: дверь почти тотчас снова скрипнула, пропуская входящего. Я замер в постели и для пущей убедительности сомкнул веки, но тут же раскрыл их — в каюту вошел Зимородок и прямо с порога предупредил:

— Не вздумай подниматься, Даль. Даже головы не поднимай.

Я удивился — с чего бы так? — но послушался, перекатился на спину под одеялом (а одеяло мягкое какое!) Он не мешал мне осматриваться, стоял и спокойно ждал. А каюта была богатой… Хоть выкрутасов каких-нибудь я по-первости не заметил, но, итак, почуял, что темное дерево, каким в каюте был обделан потолок, стоит не одно кольцо золотом. Кроме широченной кровати, в которой валялся я, у переборок стояло по легкому резному креслицу. В одно из них присел маг.

— Где я? — спросил я, закончив обшаривать глазами каюту.

— В своей каюте, — ответил он.

Ишь ты… В своей каюте!.. Я повозился, поудобнее устраиваясь на подушке. Мне моя каюта пришлась по нраву. Даже очень.

— Почему вставать нельзя?

— Голова закружится, — сказал Зимородок и поднялся с креслица. Он подошел к кровати и откинул в сторону одеяло. — Дай-ка я тебя посмотрю…

Маг наклонился надо мной, взялся за мою правую кисть, поднял ее и принялся изучать мои ногти. А я обнаружил, что на мне надета рубаха из тонкого выбеленного полотна. Просторный рукав рубахи сполз, обнажив руку до локтя, и я увидел пониже запястья красную неровную кляксу свежего шрама. Рука моя дрогнула в пальцах Зимородка. Он не выпустил ее, а, чуть помедлив, осторожно опустил на простыню.

— Уже зажило? — пробормотал я. — Быстро…

Я понял, что валяться в койке не могу. Голова закружится — эка невидаль! Покружится и перестанет. Я приподнялся над подушкой, собираясь встать, но маг заметил это и не дал мне поднять голову даже на пядь, положив ладони мне на плечи и мягко притиснув к постели. Он покачал головой:

— Не надо. Не торопись.

Убедиться в его правоте пришлось: моя попытка не принесла мне ничего хорошего — каюта закружилась передо мной и сразу страшно замутило. Я плюхнулся на спину, обливаясь холодным потом. Зимородок приложил пальцы к моим вискам и стал легонечко их поглаживать. Муть ушла, в башке прояснилось. Он убрал руки и пообещал: