— Насколько я осведомлен, — сказал Шурахмет, — всеми кодами для запуска распоряжается президент. Вам все-таки могут не поверить.

— А вот это неверно, — сказал адъютант. — Кодовые комбинации не президент составляет. Есть спецы, и не один. И двигать на часть войска, не будучи уверенным на тысячу процентов в том, что не произошло утечки, никто не будет. Слишком велик риск. И кроме того — что такое для России пятьсот миллионов долларов? Наскребут среди банкиров и промышленников. Миллиардеры у нас, слава богу, есть.

— И не один десяток, — подтвердил узкоглазый.

Адъютант с интересом взглянул на него.

— За вами чувствуется сила, Шурахмет. Такие средства тратите на какого-то… меня. Почему бы не упаковывать Зобова в подземелье, а предложить эти деньги ему? За такую сумму он сделал бы все, как надо.

— Вы плохо знаете своего командира, — покачал головой узкоглазый. — Поиски необходимого нам человека могут потребовать решительных мер, например, блокады Калчей. Как следствие — эксцессы против населения. Среди личного состава наверняка будут недовольные, которых придется нейтрализовать. У Зобова сейчас своих проблем по горло… А вы молодец! Ловко провернули нашу просьбу об изоляции генерала.

— Хочешь жить — умей вертеться, — сказал Мещеряков. — А хочешь жить хорошо — умей убивать. Так значит, вы решили, что Зобов не сможет пролить кровь, а я смогу?

— Наши аналитики сделали именно такое заключение. Зобов — упрямый, беспринципный и рисковый — но до некоторого предела. У него есть тормоза. Хорошая генная наследственность.

— Это что за зверь? — удивился Мещеряков.

«Тойота» вылетела на пригорок. Впереди показалась будочка КПП.

— Притормозите, — попросил Шурахмет. — Если этот вопрос вас заинтересовал, я попробую объяснить все в доступной форме.

Из КПП выскочил ПОшник и, подняв полосатый шлагбаум, вопросительно посмотрел на машину. Видя, что иномарка дальше ехать не собирается, он потоптался в нерешительности и ушел обратно в будку.

— Как вы считаете, Мещеряков, — спросил Шурахмет, — почему любой народ в массе своей не может обладать отрицательными чертами — трусость, подлость, предательство — в количествах, превосходящих положительные — патриотизм, чувство долга, гордость за соотечественников?

Мещеряков захохотал:

— Ну вы даете! Какой, на хрен, патриотизм! Да у нас все убежали бы, нахапав денег побольше, в дальние страны. Страна дураков и воров.

Шурахмет выслушал адъютанта, и когда тот выговорился, мягко сказал:

— Видите ли, Мещеряков, вы необъективны. Во-первых, вы судите предвзято, а во-вторых, когда я говорю — в массе своей, то имею в виду семьдесят процентов населения даже не отдельно взятой страны, а всего человеческого социума. Поверьте — шесть-семь человек из десяти будут биться за свой дом, свою страну до конца, двое-трое займут пассивную позицию и лишь один перейдет на сторону противника. Это если взять, так сказать, батальные сцены, но все сказанное можно распространить и на другие пограничные моменты. Надеюсь, вы не считаете, что все дело в одном воспитании?

— Не считаю, — сказал, подумав, Мещеряков. — Есть, наверное, и более глубокие причины.

— Вот, — поднял палец Шурахмет, — тут и возникает теория генного наследия индивидуума. Конкретно привязав это к Зобову, могу сказать, что у него все предки до двенадцатого колена — врачи, военные, то есть люди с повышенным чувством ответственности. Такой экземпляр и хотел бы напортачить — по-крупному, разумеется, — но не сможет: предки за руки держат. Все это очень относительно, но мы рискнули и — не ошиблись. Я имею в виду вас.

— Так. А у меня в роду что, все гады, убийцы и насильники? — усмехнулся Мещеряков. — Да у меня дед профессором энтомологии был. Мать в библиотеке всю жизнь просидела. Где они, отрицательные факторы?

— Глубже смотреть надо, уважаемый. Два поколения — не показатель.

— Значит, к шестидесяти-семидесяти процентам я не отношусь, — сказал адъютант. — Интересно, а на двадцать-тридцать меня хватает? Или мой удел — жалкие десять процентов? Падший, в общем.

— Если вам любопытно, то проценты мы сейчас вычислим, — невозмутимо сказал Шурахмет. — Подайте, пожалуйста, чемоданчик.

Мещеряков протянул ему чемодан с деньгами.

— Красиво лежат, верно? — сказал узкоглазый, оглаживая ровные, одна к одной, пачки. — Финансовая гармония. И цифра круглая — пять с пятью нулями.

Он протянул руку и с трудом выковырнул из плотной денежной массы два прямоугольника.

— Что вы ощущаете? — спросил он у Мещерякова.