– Возможно, он предполагает твое родство с Фальками? Ты где родилась? Как девичья фамилия твоей матери?

– Я родилась в Самаре, то есть в Куйбышеве. В 1962 году. Мама – из Заречного. Она родилась там, но ее родители переехали в город еще до войны, значит, ей было не больше года. Мама – Орешкина. И я была Орешкина, отчим мне свою фамилию не давал. Как видишь, к Фалькам я не имею никакого отношения.

– Заречное….Там дача твоей подруги?

– Да. Но, это и есть дом моей бабушки Розы. Нани, Катина свекровь, купила его у меня и преподнесла в качестве свадебного подарка ей и Равилю.

– Аля, давай-ка прокатимся до Заречного, недалеко ведь. Кто-то в деревне остался, кто помнит твою бабку Розу?

– Я позвоню Нани, она наверняка там. Тогда мы заедем к ней, она точно всех в деревне знает, к ней лечиться ходят. Аля набрала номер дачи и поговорила с Катиной свекровью, объяснив, зачем они к ней едут.

«Господи, как она постарела!», – подумала Аля, когда Нани открыла ей дверь, – «Это страшно – пережить своего ребенка, хотя и такого непутевого, как Равиль».

– Здравствуй, дорогая, – Нани поцеловала Алю в щеку, – Проходите.

– Нани, как ты?

– Терпимо, детка, терпимо. Я вот тут тебе кое-что приготовила, садитесь за стол, – Нани надела очки и развязала тесемки старой картонной папки. Сундуки-то помнишь, те, что на чердаке? Все руки столько лет до них не доходили, а сейчас времени полно, вот я и залезла.

– Так мы с Катей, вроде бы, все ценное из них вытащили? Лампа вон, керосиновая, и сервиз. Вернее, то, что от него осталось. Я смотрю, ты и покрывала с вышивкой отстирала.

– А бумаги вы с Катей обратно в сундук бросили!

– Так там счета какие-то, справки больничные. Кому это нужно? Тем более, там и прочесть-то ничего не возможно.

– Возможно… А я все разобрала. И, смотри, что получилось. В этой стопке счета за кирпич, краску, гвозди. Кое-где дата сохранилась – 1901 год. Больницу тогда здесь строили. А вот распоряжение: оплатить счета…приказчику…и подпись – Виктория Фальк.

– Да, Карташов в своей статье упоминал, что в 1902 году она открыла в Заречном больницу. Лялька эту статью в журнале прочла, с этого они с Галкой и начали раскручивать историю семьи Фальк! – вставил Беркутов.

– Больницу поставили за семь месяцев, очень маленький срок. Словно торопились. И главным врачом в ней стал Михаил Евграфович Никольский. Вот здесь, – она пододвинула пачку пожелтевших листков к Але, – Справки, счета, подписанные уже им. А теперь смотри. Вот письма. Письма Виктории к нему. Я разложила их по датам. Вы почитайте, я пока самовар поставлю.

Аля развернула один листок и ахнула: ей показалось, что почерк ее собственный. Если бы не почти совсем выцветшие чернила, она могла бы подумать, что писала она сама.

… «Мой дорогой, мой единственный Мишенька! Как не хватает мне тебя здесь, рядом. Я знаю, что ты добровольно разделил со мной непосильную ношу, за что и благодарна без меры…и еще я тебе благодарна за то, что дал Розочке свою фамилию…даже ценой своего семейного благополучия…Марго совсем плоха, думаю, счет идет на дни. Приезжай, осмотри ее. Я не могу доверить это никому другому. А внучку мою, Розочку, оставь с няней. Варвара хоть и девочка совсем, но троих сестричек вынянчила. Да и мать ее, Анюта, поможет…10 Январь 1910»…

– Нани, Розой звали мою бабушку! Неужели это о ней тут пишет Виктория?

– Вероятно, да.

– Точно. Аля, вот и связь! Вот, почему ты похожа на Викторию Фальк! Ты ее правнучка! Что и требовалось доказать, – торжествующе поднял палец вверх Беркутов.

– Читай дальше, детка. Другие письма, – почему-то вздохнула Нани.

«…сегодня пришло письмо от Яна. Спрашивает про Марго. А я все радуюсь, что вовремя мы его отослали в лицей. Ему еще учится там почти два месяца. Как приедет, женим его на дочке Боровских Марте. Девочка не красива, но воспитана и умна…Бог даст, Ян так ничего и не узнает…3 Апрель 1910»

– Виктория скрывала от сына и беременность сестры, и роды. И то, что у нее дочь. Почему? – Аля развернула следующее письмо.

«…Спасибо, дорогой, что приехал…вот так бывает, свадьба, а за ней сразу и похороны. Марте пришлось сказать, что все это время Марго сильно болела, была в беспамятстве, потому ее к ней и не пускали…Ян очень расстроен, Марта, умная девочка, не отходит от него ни на шаг…Здорова ли Розочка, прошли ли боли в ножках? Ты, Мишенька, балуешь ее очень! Ты с ней построже, восемь лет девочке…Хорошо, Мишенька, что наши опасения о физическом и умственном ее нездоровье не оправдались, а то, что простужается часто – не такая уж и беда….21 Май 1910»