Шрифт:
– В Токио практически невозможно спрятаться. Японцы всегда любили роботов и символизм. Теперь страна наполнена кибернетическими устройствами, у нее есть своя особенная технологическая фауна. Причем редко можно разобрать, кому принадлежит то или иное устройство: государству, местной телекомпании, частному любителю городских съемок, якудза или дзайбацу… или теперь вот еще и Аннигилятору.
– А что он может сделать? – Даля перешла на шепот, непроизвольно закрывая ладонями живот.
– Дрон-стригун? Если на борту вооружение, после его стрижки мы и без головы останемся…
«Проклятые гики! – пронеслось у Дали в голове. – Разве можно девушкам всегда отвечать правду?! Утешил, называется…»
– Пойдем, – решил Дикарь.
И они бросились в нору метро.
К удивлению Дали, они не сразу оказались на перроне. Сначала будто проникли в подвальное помещение супермаркета. Длиннющие эскалаторы увозили бесконечный поток народа куда-то глубоко под землю, между колонн-столбов, на которых высились здания магазинов. Оглушающе визжали джинглы, яркость реклам и видеороликов на многочисленных экранах просто не позволяла воспринять информацию, словно намеренно вгоняя приезжих в оторопь.
Сквозь прозрачное стекло магазинов виднелись бары и закусочные, игровые залы с облаками табачного дыма под потолком. Сквозь открытые двери доносился рев толпы. Чтобы хоть как-то сориентироваться в этом хаосе, приходилось опускать взгляд. Но и тут было не все просто: доступные и понятные местным жителям схемы метро, мостки-переходы и указатели для Дали оказались сложнейшей задачей.
– Я тут всегда терялся в первый месяц, – понимающе кивнул Дикарь. – Как в лабиринте. К счастью, нам не нужны шинкасены [23] , обойдемся метро.
23
Шинкасены (яп.) – скоростные поезда.
Что бы это ни значило, Даля твердо решила не отходить от Дикаря ни на шаг! А тот, перехватив Далин взгляд в сторону магазинов, спросил:
– Ты голодна?
Даля не ответила, но в голове пронеслись картины любимых блюд: обжаренные орешки с медом, фруктовый суп, грибочки в сметане, соленья и горячий томатный суп, зеленый чай с имбирем… Тут же, отозвавшись на соблазны, неожиданно громко заурчал желудок, напомнив, что в последний раз обедала она уже давно.
– Полагаю, – ухмыльнулся Дикарь, – это был положительный ответ?
Пунцовая от смущения, Даля замялась:
– Только… Я не ем мяса.
– Вегетарианка?
– Да.
Дикарь ухмыльнулся, процитировал:
Траву кушаем, век на щавеле,Скисли душами, опрыщавели [24] .Даля перехватила-таки наконец скользкий и верткий взгляд хакера, спросила спокойно:
– Ты всерьез хочешь об этом поговорить?
– А… эмм… гм…
Дикарь прокашлялся, в смущении поправил очки на носу и отвел взгляд:
24
В. Высоцкий.
– Прости, не хотел тебя задеть…
– Вот и ладушки.
Чтобы не терять время, заказали еды на вынос в небольшом кафе. И, подхватив уже ставшие мировым брендом бенто [25] , двинулись к перронам.
После метро остаток дороги слился в сознании Дали в единое целое, в какую-то трубу из света. Потом был сплошной поток неона, красных бумажных фонариков, автомобильных фар и гудков. А Кабуки-те так и вообще показался ей сном с людьми-тенями, женщинами-куклами.
25
Бенто – японские коробочки для еды.
Более-менее Даля пришла в себя только уже сидя в уютном кресле в затемненном зале японского национального театра.
– В кабуки практически отсутствуют технологии, – прошептал Дикарь одними губами. – Пока что это одна из немногих «слепых» зон для Аннигилятора.
– И теперь что?
Дикарь пожал плечами, ответил:
– Ждем…
От нечего делать, да и сознание упорно требовало отвлечься, Даля сконцентрировалась на представлении.
На сцене, буквально захламленной декорациями, творилось что-то фантастически бессмысленное. У Дали испарилась вся осоловелость. Она увидела страшненькую девочку, худую до дистрофии, но при этом одетую в невыносимо яркие одежды. Ее лицо напомнило Дале старую, рассохшуюся и поцарапанную деревянную поверхность, покрытую тонной цветной штукатурки. Девочка, заливаясь слезами, под аккомпанемент национальных мелодий, кружилась в пляске вееров по сцене.
– Что происходит? – ошарашенно спросила Даля.
Дикарь ответил шепотом:
– Кажется, это представление, где изображают все милости и благополучия.
– Тогда почему она плачет?
Дикарь не ответил. Но, что удивительно, играя, каждый из появлявшихся лицедеев обливался слезами. По-настоящему плакал, а голоса горестно дрожали. Грустный бурлеск, драматический абсурд.
Наконец, Даля пихнула Дикаря в бок. Спросила, чувствуя себя бескультурной дурой:
– В чем тут смысл?