Когда я уходила от Калитина, было уже поздно. Я была нестерпимо голодна, но впечатление от увиденного, услышанного и прочитанного напрочь перекрывало негодующее требование желудка.

Я не знала, как завтра смотреть в глаза Салихову.

…Конечно, сейчас во мне говорила только женщина. Обыкновенная, в чем-то сентиментальная и ранимая, в чем-то слабая. Завтра, перед Ринатом Ильдаровичем, я стану прежней Багирой — хладнокровной, циничной, просчитывающей каждый свой шаг. А сегодня можно не сдерживаться, ощущая в горле сухой нервный комок…

Я пришла «домой», механически сварила себе суп из нескольких картошек и двух кубиков «Галлины Бланки». Хватит. Нужно отдохнуть. Завтра предстоит тяжелый день, и Багира должна быть совершенно в норме.

Но все-таки мне не забыть того, чему мне сегодня пришлось стать заочным свидетелем. Несмотря на то что многим моим знакомым казалось, что у меня вместо нервов система металлической арматуры, как в железобетонном блоке, я по натуре легко ранимый и чуткий человек.

…В эту ночь я долго не могла заснуть. Перед глазами мелькали то кадры видеопленки, за которую кто-то заплатил своей жизнью. То изуродованное лицо Шкапенко, размазанное об асфальт автостоянки. То серьезное — сугубо положительное, как говорят в таких случаях обыватели — лицо моего нового начальника Рината Ильдаровича Салихова. Который вполне мог оказаться таким же исчадием ада, каким был его главный телохранитель Андрей Шкапенко. Бывший член УНА УНСО. Бывший прочеченский боевик. Убийца.

А я все еще не могла уразуметь этого. Этот человек обладал каким-то магнетическим, волшебным обаянием, так странно сочетающимся с его откровенно простецкой внешностью деревенского увальня.

Но у дьявола много лиц.

…А иногда все словно задергивалось багровой пеленой, словно опускали театральный занавес, и в складках тьмы медленно проступало — необычайно зримо и выпукло — страшное коричневое лицо человека, которому еще не исполнилось и двадцати.

Лицо Саши Путинцева.

И завтра его похороны.

…Шатающаяся фигура буквально вывалилась из подъезда и потащилась по грязно-серому снегу, тонким просвечивающим слоем укутавшему стылую ноябрьскую землю. Несколько раз споткнулась и упала.

Пить надо меньше.

Перебравший со спиртным мужик поднялся с земли и, счищая с давно не бритого подбородка грязь, сдавленно забормотал под нос:

— Щас приду… опять накинется, сука… с кем п-пил… с кем кур-рил… жаба… цейлонская… а сколько градусов в том, что ты п-пил… а? Спросит… точно. А-а… а откуда мне зы-зы… зынать, сколько градусов… она же… когда пьет ч-чай горячий… не сует туда этот самый… термометр… корррова!!

Он снова упал, на этот раз куда основательнее, потому что больно ушиб бок и подняться смог только через несколько минут.

— Ну… это как же так? — промычал незадачливый выпивоха. — Я иду д-домой… а м-меня не пускает… н-да… нннезадача!

Очевидно, силы совсем оставили беднягу, потому что он с трудом доковылял до лавочки у подъезда, соседнего с тем, из которого он так триумфально вывалился несколько минут назад.

На лавочке было уютно. Мужик прилег и, проникшись торжественностью момента, завел вполголоса песню:

— И вновь пррродолжается б-бой… и ссе…. и серрбу… тревожно в груди… и Боря такой м-молодой… и полный пи… п-пистон впереди!

В окно высунулась чья-то голова и пообещала певцу все жизненные блага в совершенно неправдоподобном объеме, если новоявленный Карузо немедленно не заткнется.

Мужик сконфуженно замолчал, ворча, что ему зажимают гражданские свободы и перекрывают кислород гласности.

Подмораживало. Лавка больше не могла служить надежным пристанищем, а жизненных сил у несчастного отнюдь не прибавилось: вероятно, все они уходили на зимнее отопление организма.

— Безобразие… — пробормотал бедолага, — я трребую…

Сущность его требования осталась неизвестна, потому что он увидел, как в ясном морозном воздухе сизым облачком проплывает струйка дыма. Или пара. Но это все равно — тепло. Мужик встрепенулся и проследил, откуда исходят эти благодетельные калории…

Из подъезда дома, у которого он лежал, валил густой пар. Вероятно, в подвале подтекали трубы с горячей водой, а никому до этого не было дела. И еще — если пар валит с таким напором, значит, подвал открыт. И туда можно залезть. Прижаться к теплой трубе и наконец заснуть.

Все это с поразительной быстротой прохромало в мозгу пьянчужки, и он с натужным звуком, отчасти напоминающим тот, с каким волжские бурлаки тянули против течения груженные строевым лесом баржи, вскочил на непослушные ноги и поковылял к спасительному подъезду.

Массивная железная дверь, ведущая в подвал, была распахнута настежь. Пар валил так, словно в подвале ночевал Змей Горыныч.

Впрочем, даже если бы оно так и было, это не заставило бы подгулявшего россиянина отказаться от мысли прильнуть к теплой, как сонная жена, трубе центрального отопления и провалиться в дрему.