Один заключенный совершил побег из тюрьмы, спрятавшись в бильярдном столе, который благополучно пронесли мимо охранников. Самое смешное — это случилось всего спустя год после того, как другой осужденный сбежал из той же самой тюрьмы, спрятавшись в платяном шкафу. 19-летняя зэчка в пермской колонии вообще сбежала, спрятавшись в чемодане, который вынесла ее отбывшая свой срок сокамерница…

А сколько я могу тебе, Женечка, рассказать о всяких там самодельных планерах, мотодельтапланах, аэростатах и прочих вертолетах, на которых зэки в прямом смысле слова улетают через заборы! И знаешь, из чего такие планеры готовят? Легким движением руки из бензопилы «Дружба». Думаешь, шучу? Сходи в Музей криминалистики МВД, тебе там покажут один такой пило-дельтаплан — несколько ушлых зэков пытались удрать на нем с лесоповала. Да они тебе и без бензопилы улетят — было бы желание. Один такой летун вот что придумал: шестеро подельников нагнули сосну, она залез на верхушку и пристегнул себя монтажным ремнем. Сосну отпустили, зэк в полете расстегнулся — и парил, как белка-летяга, пока не приземлился… правда, ровнехонько на станции, точно под колеса идущего поезда.

Вот какие у нас мастера бывают. А ты говоришь…

Я слушала с интересом. Но с еще большим интересом я посматривала на служебный телефон, который должен был вот-вот зазвонить и поведать мне о судьбе заключенного Иосифа Френкеля. Оставалось надеяться, что он не устроил себе побег, воспользовавшись ручкой от швейной машинки или подстаканником…

И телефон зазвонил. Дядя Толя поднял трубку и выслушал то, что ему сказали, суровея лицом. Затем медленно опустил трубку на рычаг и обернулся ко мне, твердо глядя в глаза:

— Женечка, я надеюсь, что этот человек тебе не родственник и добрый знакомый. Знаешь, всяко бывает. У меня очень неутешительные новости.

— Бежал?! — вскричала я.

— Нет, но… В общем… он погиб.

— Погиб?

— Да. Какая-то нелепая случайность, как раз из тех, над которыми так любят рыдать сами зэки… Все произошло год назад, даже меньше. Заключенному № 185/07 Иосифу Френкелю, отбывающему наказание в колонии под Иркутском, стало плохо, тюремный врач поставил диагноз — «гипертонический криз» и распорядился перевести его в лазарет. Той же ночью в лазарете произошло замыкание электропроводки, вспыхнул пожар… Крыша загорелась и рухнула. Восемь человек спасти не удалось. В том числе и твоего подопечного. После разбора завалов нашли только их обугленные останки… Мне очень жаль, Женечка. Иосифа Френкеля больше нет в живых…

Дядя Толя вздохнул и опрокинул в стакан остатки водки. Мне больше не предлагал.

— Не чокаясь, — сказал он своему отражению в столе. И выпил.

— Дядя Толя, а если нашли только обгоревшие останки — как их опознали?

Не отвечая, он пожал полными плечами, снова сел за стол, подпер голову рукой и затянул прежнее:

Кажется, он окончательно расчувствовался и заплакал. «Да, полковник Караваев, слаб ты стал на выпивку-то», — подумала я, закрывая за собой дверь. Дядю Толю так развезло от поллитровочки, что он даже не заметил моего ухода. А раньше, бывало, стыдил нас, салаг, когда мы отказывались пить какой-нибудь спирт из фляги, если его нечем было разбавить или, на худой конец, закусить: «С одной ранеткой в виде закусона, — говорил тогда дядя Толя, — три литра можно выпить и не поморщиться!»

Сдает наше старшее поколение…

Я вышла из здания управления и немного постояла на крыльце, несколько раз глубоко вдохнув сырой сентябрьский воздух, чтобы выветрились пары алкоголя. Как будто специально дождавшись, пока стану более или менее свободна, в кармане куртки зазвонил мобильник.

— Але?..

— Евгения Максимовна! — резанул ухо резкий крик. — О боже, Евгения Максимовна!

И глухие, переходящие в истерические всхлипы рыдания.

Я узнала голос старушки, матери Максима Гонопольского. Странно, что я узнала ее именно сразу — хотя этот рвущийся в рыданиях голос вовсе не был похож на вчерашний, спокойный, размеренный. Чувствуя, как в груди у меня зашевелился какой-то холодный зверек, я присела прямо на ступеньку каменного крыльца.

— Погодите, успокойтесь… — черт, я же не знаю даже имени-отчества старушки! — Успокойтесь и объясните, что у вас там происходит?!! Что случилось?!

— Юрочку-у… Юрочку-у нашего… Мальчика…

— ЧТО? — крикнула я так, что на меня оглянулись прохожие.

Неужели, неужели она сейчас скажет — «убили»?!

— У-у-у… — клокотало в трубке. — Юрочку у-у…

— ЧТО?! ЧТО?!

— Украли!!!

«Слава богу!» — пронеслось у меня в голове, и огромный, как Эверест, камень сорвался с души.

— Я все поняла! Пожалуйста, успокойтесь! И соберите у себя в доме свидетелей похищения! Я еду!

Бросившись к машине, я успела заметить краем глаза, как шарахнулись от меня прохожие. Да, черт возьми, орущая посреди улицы женщина почему-то всегда пугает прохожих больше, чем размахивающий ножом бандит!

Через полчаса я знала все. Картина преступления вырисовывалась следующая.

Было три часа дня — самое спокойное время. Старики Гонопольские совершали обычный послеобеденный моцион, прогуливаясь, держась за ручки, в палисаднике неподалеку. Дома оставались только Юра и Ия: мальчик гонял по ковру машинки, мать домывала в кухне посуду.