— Кто там? — раздался из-за дверей недовольный голос Баварина.

Я назвал себя и сказал, что пришел узнать насчет своего сценария, как мы и договаривались. Ответа не последовало. Я толкнул дверь, мы вошли. В нос сразу же ударил резкий запах давно не проветриваемого помещения.

Это был типичный гостиничный номер: кровать, кресло, стол… Входя, я случайно поддал ногой пустую бутылку. Бутылка покатилась.

Замызганный пол был усеян окурками.

А сам Баварин — выдающийся кинорежиссер, почетный председатель, заслуженный деятель и т. д. и т. п. — валялся на кровати в мятой одежде и грязной обуви. При нашем появлении он с трудом оторвал голову от подушки и окинул нас долгим блуждающим взглядом. Лицо его было опухшим и небритым — типичное лицо алкаша в период запоя.

Первым заговорил Журавлев.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — с фальшивым воодушевлением сказал он. — Ну, как вы устроились? Как отель?

— Это не отель, — мрачно произнес Баварин, — а ночлежка.

— Вы можете в любой момент переехать в номер-люкс.

Баварин ничего не ответил.

Видимо, устав держать голову на весу, он снова откинулся на подушку. Журавлев растерянно поглядел на меня. Я пожал плечами.

— Евгений Петрович, — предпринял он новую попытку завязать разговор, — наша телекомпания решила сделать цикл передач о вашем творчестве. Мы пришли вас снимать.

— Я тебе не девочка, чтобы меня снимать. И не повешенный.

Разговор явно не клеился.

— Может, все-таки попробуем, — убитым голосом сказал Журавлев, доставая из сумки видеокамеру. — Вы нам расскажете о своих творческих планах, личной жизни, заветных желаниях…

Баварин демонстративно разглядывал потолок.

— Мое самое заветное желание, — раздельно проговорил он, — чтобы ты отсюда убрался. И как можно скорее. Тебе понятно?

Журавлеву было понятно. Он убрался.

Мы остались с Бавариным вдвоем. Он сел, потер ладонями опухшее лицо.

— Терпеть не могу телевизионщиков.

Я осторожно заметил, что у Журавлева могут быть неприятности. Баварин пересел в кресло, стоявшее у стола, и налил себе полную стопку водки.

— Начал читать твой сценарий, сынок, — сказал он, залпом осушив стопку и занюхав водку рукавом. — Дочитал до пятой страницы. Пока нравится.

В дверь робко заглянул Журавлев.

— Извините, я тут сумочку оставил.

— Ладно уж, — смилостивился Баварин, — снимай свое дурацкое интервью.

Журавлев воспрянул духом, засуетился, протянул мне видеокамеру, в двух словах объяснив, как с ней обращаться.

— Дорогие телезрители! — бодро заговорил он в объектив. — Сегодня у нас в гостях известный кинорежиссер Евгений Петрович Баварин. Сейчас в Каннах в конкурсном показе участвует его последний фильм «Корабль, идущий в Эльдорадо». Как вы думаете, Евгений Петрович, — обратился Журавлев непосредственно к Баварину, — ваша лента получит главный приз Каннского кинофестиваля «Золотую пальмовую ветвь»?

— Без всякого сомнения, — отрезал Баварин.

— Да, но фильм кончается очень трагически. Герои погибают. А ведь западному зрителю не нравятся такие концовки.

— Верно. Поэтому я для них другую концовку сделал. В русском варианте герои погибают. А в западном — венчаются.

— А почему вы сами не поехали в Канны?

— Какая разница, куда ехать, — поморщился Баварин. — В Канны или сюда. Ведь так? — посмотрел он на меня.

— Может быть, и так, — дипломатично ответил я, — но не для всех.

— Ой, да брось ты! Везде одно и то же.

— И все-таки вы, Евгений Петрович, предпочли приехать на свою родину, — слащаво произнес Журавлев, — а не на Каннский фестиваль…

— Да уж лучше здесь сидеть, чем общаться в Каннах с этими хорьками.

— Похоже, вы не очень жалуете других режиссеров, — кисло заметил Журавлев.

— Актеров я тоже не люблю, — безапелляционно заявил Баварин. — У меня к ним такое же отношение, как к тараканам. Бегают, суетятся…

— А что вы любите? — спросил я.

— Курицу, — ответил Баварин, — жареную.

На лице Журавлева ясно читалось: вот скотина. Но он как ни в чем не бывало продолжал задавать вопросы. А что ему еще оставалось делать?

— Евгений Петрович, может, вы теперь расскажете о своей личной жизни?

— Сейчас расскажу. — Баварин сделай порядочный глоток, теперь уже прямо из бутылки. — В моей личной жизни есть нечто роковое. Вот как у Пушкина с Дантесом. Вы обратили внимание, что у того и у другого в фамилии по шесть букв?