Если бы можно было как-то материализовать мое восприятие вашей драгоценной особы, то ты сейчас оказалась бы в лесу, на земляничной поляне; ощутила бы на лице ласковое прикосновение солнца, а на губах — вкус парного молока и меда. Твои глаза увидели бы картину Клода Моне (эта картина находится в Эрмитаже; когда-нибудь мы поедем с тобой в Питер, и я тебе ее покажу).

Я не знаю, как объяснить, но все это — ты!

И земляничная поляна, и ласковое солнце, и парное молоко с медом, и картина Моне (а на картине: туманы, туманы… Ваша личность во многом загадка для меня). А еще ты — лиловое, осязаемое, волшебное существо с ласковыми руками и печальными зелеными глазами, которые могут свести с ума кого угодно. Вот они меня и свели.

Знаешь, любимая, твои глаза напоминают мне глаза маленького олененка. Они такие же распахнутые, трепетные, удивительно добрые… Ты мой маленький олененочек.

Ксения, я очень тоскую. Без тебя мне грустно, плохо и одиноко… Часто я — мысленно — подхожу к тебе и, опустив лицо в твои мягкие каштановые волосы, начинаю их целовать, целовать, целовать…

Когда я представляю себе эту сцену, со мной начинает что-то происходить.

Любовь моя… Нет, не любовь! Ты больше похожа на приступ боли. Ну почему, почему ты осталась тогда в ресторане?!

Сейчас я так ясно вижу твое прекрасное сердитое лицо. Хорошо, любимая, я больше не буду об этом. Но и ты, пожалуйста, больше никогда меня так не мучай.

Нет, вру, мучай меня, мучай — я все от тебя стерплю и все прощу!

Ксюшенька, мне хочется быть с тобой рядом, смотреть на тебя, ласкать, исполнять любой твой каприз… Когда я думаю о тебе, в моем сердце звучит музыка и слова рифмуются сами собой:

Ненаглядная моя, олененочек мой зеленоглазый. Я просто схожу с ума от любви.

…Но спокойно. Только что я подставил голову под холодную струю воды. И теперь я в полном порядке. Я бесстрастен, спокоен, даже очень спокоен.

А когда человек спокоен, он начинает философствовать.

Жизнь, дорогая Ксения, есть выбор. Ежечасный, ежеминутный, ежесекундный. И сейчас, когда я пишу тебе это письмо, я не могу делать ничего другого, как только писать тебе письмо. Но мне приятно это делать, это доставляет мне радость и удовольствие. Поэтому я — счастлив.

Родная моя, ты даришь мне счастье.

Помнишь, мы танцевали с тобой ночью под прекрасную мелодию, и ты спросила, о чем я думаю. А я ответил — о тебе. Я мечтал тогда о том, чтобы нам никогда больше не расставаться. Всю жизнь быть вместе.

Как муж и жена.

Утром ты рассказала свой сон о Лизочке. А в конце, с грустной улыбкой, от которой у меня защемило сердце, добавила, что испытываешь странное чувство, будто в другой реальности у тебя есть ребенок, а здесь нет. И я подумал: а что если нам и в этой реальности завести себе симпатичную Лизочку, похожую на нас?

Как ты считаешь?..

Ну, все. Пора ставить точку, а то ты утомишься и в следующий раз не захочешь читать мои письма. Впрочем, сейчас меня ждет не менее приятное дело. Ведь я иду на свидание с тобой. До встречи, милый мой олененок.

Целую тебя нежно в твой самый нежный рот.

Я иду к тебе!

И вот я пришел.

Мы сидели у озера на скамейке. Плескалась вода, светило солнце… Мимо нас то и дело проплывали гребцы на байдарках. Неподалеку была водно-спортивная база.

Я сказал Ксении, что деньги пока достать не удалось. Но пусть она не волнуется. Доллары обязательно будут. Завтра же я поеду в Москву и привезу.

— Не надо, Саша, никуда ехать, — ответила Ксения, глядя на воду. — Я уже расплатилась.

— Расплатилась? А где ты взяла деньги?

— Мне дал Евгений Петрович.

— Баварин?! Ну-у… хорошо, — не очень уверенно произнес я. — Но ведь ему тоже придется отдавать.

— Не придется. Он мне их подарил.

— Как это — подарил?! — Я даже слегка обалдел.

— Вот так, взял и подарил. — Она подняла с земли камешек и бросила в воду.

Ее слова неприятно задели меня. Но сейчас это было не главное.

— Ксения, — собравшись с духом, сказал я, — хочу тебе кое-что сообщить. Это очень серьезно. — Я протянул ей письмо. — На, читай. И ответь прямо сейчас.

Она взяла листок и с недоумением повертела в руках.

— Что это?

— Письмо.