После ухода (я бы даже сказал — бегства) из ресторана, настроение у меня было паршивое.

А тут еще, как назло, я потерял ключ от квартиры, и мне пришлось пилить на другой конец города к матери в мастерскую. Мать сидела у окна, курила и задумчиво глядела на крыши соседних домов… Я спросил, как продвигается ее работа над сказками Андерсена. Она ответила, что никак. У нее вообще больше нет охоты к рисованию… Минут сорок я слушал материны сетования на жизнь, а потом, забрав ее ключ, отправился в обратный путь.

Дома я первым делом залез под душ, чтобы смыть с себя мерзкое настроение. Но мне и здесь не повезло. Не успел я намылить голову, как отключили горячую воду.

Проклиная все на свете, я кое-как домылся холодной и пошел в свою комнату, Я решил забраться в кровать, укрыться с головой одеялом и постараться уснуть. Однако сна не было ни в одном глазу. Тогда я включил телевизор. Но лучше бы я его не включал. С экрана ухмылялась противная баваринская рожа. Местный канал транслировал запись его беседы с Журавлевым.

Баварин очень умно отвечал на вопросы Журавлева о нравственных задачах киноискусства, о кино вообще и о себе, в частности. «Ай да Журавлев, — невольно восхитился я. Надо же как ловко все смонтировал! Ну просто гений монтажа!» Если бы я лично не снимал это интервью, то никогда бы не догадался, что Баварина озвучивал другой человек, что все снято в грязном гостиничном номере, и что сам Баварин — пьяный в стельку.

Неожиданно зазвонил телефон. Меня как током ударило. Я почему-то решил, что это звонит Ксения. И не просто звонит, а с намерением попросить прощения.

Я поспешил к телефону, в мыслях уже сто раз простив ее.

Но это была не Ксения.

— Роддом? — спросил мужской голос.

Я бросил трубку.

Господи, что за идиотизм! Охватившее меня раздражение требовало какого-то выхода. И, промаявшись до самого вечера, я наконец нашел этот выход.

Надо пойти и напиться.

На улице уже стемнело. Погода была отвратительная. Но далеко идти не пришлось. Прямо через дорогу, в бывшей пельменной, располагался ночной клуб под названием «Карусель».

Внутри все мигало, сверкало и переливалось.

Зеркальные плитки пола. Зеркальная стойка бара. Блестящие белые шары под потолком. Маленькая эстрада, утыканная разноцветными лампочками. Круглые столики с розовыми ночничками…

Ко мне через весь зал суетливо подбежал распорядитель.

— Добро пожаловать в наш клуб, — дежурно улыбнулся он. — Прошу за мной.

Посадив меня за свободный столик, распорядитель деловито осведомился:

— Что будем заказывать?

— Водку, — сказал я. — И чего-нибудь закусить.

На эстраде появились музыканты в сверкающих золотых пиджаках. Последней на сцену выбежала солистка, одетая во все кожаное. Кожаные сапоги до самых бедер, кожаные перчатки до локтей и короткая кожаная юбка с разрезами.

Вся группа разом ударила по инструментам. Девушка тряхнула темными волосами и низким хрипловатым голосом запела в микрофон суперхит: «Там, где кончается розовый мир».

Пела она хорошо. При этом еще извивалась в медленном танце.

Официант принес мне графин с розовой жидкостью и непонятное месиво на большой тарелке.

— Это что еще за гадость? — спросила я.

— Традиционное аргентинское блюдо из фаршированных тропических овощей в кокосовом соусе и с гарниром из маиса, батата и риса, — невозмутимо ответил он. — А также аргентинская виноградная водка — граппа.

— А попроще у вас ничего нет?

— Нет. Сегодня в нашем клубе вечер аргентинской кухни.

— Ну ладно, — сказал я, наливая себе в стакан граппы, — пойдет.

Водка обожгла горло. На душе стало легче.

Дверь, ведущая на улицу, распахнулась. В маленький прокуренный зал ворвался сырой холодный ветер.

— Эй, кто-нибудь! — крикнула девушка, прекратив петь. — Закройте, к чертовой матери, дверь, а то меня ветром унесет.

В разных концах зала одобрительно зааплодировали. Но дверь, похоже, никто закрывать не собирался.

Тогда я встал и подошел к выходу. На улице лил дождь. Так хлестал, что не было видно ни зги. Я закрыл дверь. Тотчас зазвучали резкие, нестройные звуки рояля, хрип саксофона, плач гитары… Девушка, скорее, говорила под музыку, чем пела.