На побритую голову старшина нашел новое, «дембельское», заглаженное, с острыми линиями кепи (кого-то из «соляры», десантники шли на ДМБ исключительно в беретах) от «эксперименталки». Отныне вид замполит роты имел ежели не бравый, то на порядок лучше того, когда его выловили из реки. Останки формы и обезображенные берцы (правый каблук оказался напрочь срезан осколком) старшина безжалостно сжег.

Как ни дивно, «лифчик» выдержал все испытания и перипетии, которые за два дня претерпели его сменные хозяева. Разгрузочный спецжилет потерял всего два шпенька да немного ободрался, если не считать толстого слоя грязи и крови. Оселедец пообещал, что бойцы приведут его в порядок и через час Хантер получит «лифчик» в свое распоряжение.

Теперь возник вопрос питания. Пока старшина накрывал на стол, замполит забрался в десантный отсек бээмпэшки и прилег там. Тяжкие мысли постепенно сменились традиционными воспоминаниями…

…Разговор с майором Чабаненко занял больше часа, но пролетел как секунда. Много интересного довелось узнать Сашке за время беседы. Особенно из истории самого Афганистана, обычаев и традиций афганского народа, о самых афганских событиях и участии в нем нашего контингента.

– И самое основное, – по-дружески сказал майор Чабаненко. – У пуштунов существует неписаный свод законов, порядков и правил – Пуштунвалай. Так вот, в нем прописаны три основные заповеди пуштунов, благодаря которым они успешно выживают три тысячелетия подряд. Первая – не спеши, вторая – не спеши, третья – не спеши. Выполняй эти три заповеди, тогда все будет хорошо!

Все вышло именно так, как и предполагал спецпропагандист. Ровно в четыре тридцать прозвучала команда «Тревога!», и бригада закрутилась в калейдоскопе приказов, команд и распоряжений. В четвертой роте каждый знал свой маневр, вдобавок люди уже устали без боевых выходов, каждый душой был уже там – на войне.

В этом и состоял парадокс, хотя и целиком закономерный: сидеть без боевого дела, как в Союзе, в пункте постоянной дислокации, ходить в наряды, заниматься хозяйственными роботами, построениями, совещаниями, занятиями и учениями для большинства офицеров, прапорщиков, солдат и сержантов было намного хуже, чем собственно война.

Лишь динамика боевых рейдов, тактических десантов, засад и поисков, боестолкновений с «духами» давала выход той колоссальной энергии и естественной агрессивности, заключенных в каждом молодом мужчине в частности и в мощном военном организме, перенасыщенном оружием и другими средствами уничтожения (каковым являлась, по сути, боевая десантно-штурмовая бригада) – в целом.

Правда, на этой войне часто случались потери: после каждого боевого выхода на Родину отправляли кого-то в цинковом гробу. Других – покалеченных, раненных, контуженных и больных всяческими экзотическими болячками, на которые была удивительно щедра афганская земля, санитарные борта отвозили в Кабул или Ташкент и даже далее – в окружные или центральные госпитали на территории Союза.

Но потери не оказывали значительного влияния на общий настрой и морально-психологический климат войскового соединения. Абсолютное большинство личного состава бригады справедливо считало: идти на боевые и воевать – это престижно, оставаться в ППД было если не позором, то не доставляло удовольствия. Конечно, имели место и другие случаи проявления воинственности (например – Гнус-Иванов, Почтальон Печкин и некоторые другие «выдающиеся» личности из штаба, политотдела, тыла).

Однако они, скорее всего, являлись исключением из правил, и потому пребывали в меньшинстве. В среде солдат и сержантов срочной службы тоже происходили специфические процессы, разыгрывались роли. Кроме обычного распределения по сроку службы срочники делились на несколько категорий. Самой уважаемой когортой были «боевики»: сержанты и солдаты, не вылезающие из боевых. На другом полюсе находилась неуважаемая категория «крыс» (в некоторых подразделениях их называли «чмыри») – из тех, кто почти всегда оставался на базе.

Вот здесь и происходили обычные афганские чудеса – если «дед-чмырь» пытался зашугать кого-то из боевых «шнуров» (молодых солдат), это почти всегда приводило к результатам с точностью до наоборот.

Когорта славных «боевиков», в свою очередь, делилась на две подгруппы: первая, более многочисленная – «цепь» (в некоторых подразделениях – «пехота»), то есть военнослужащие, воевавшие большей частью вне боевой техники, в пешем строю; и «броня» – бойцы, действующие в составе бронегрупп, к которым принадлежали механики-водители и наводчики-операторы.

Как правило, недоразумений между бойцами «цепи» и «брони» практически не возникало, чего нельзя было сказать о перенасыщенных антагонизмом взаимоотношениях «боевиков» с «чмырями»…

Хантер нервничал: с одной стороны, он был доволен оказанным ему доверием, что его, без боевого опыта, назначили старшим передового дозора, хотя оно и понятно – старший лейтенант Денисенко был рядом для помощи и опеки, и в том случае, ежели, не приведи Аллах, замполит обрепежится, «борозду правления» дозором возьмет на себя нештатный командир подразделения, он же Дыня.

Перед глазами Сашки стояло письмо от родителей. Он все-таки отважился и написал родителям, что пошел добровольцем в Афганистан. Ответ не замедлил явиться – отец в письме выписал «дрозда» за то, что не посоветовался ни с родителями, ни с братьями. Строки от мамы все были в следах от слез. Она не упрекала сына за это его по-настоящему мужское решение – добровольно пойти на войну, – в то время как великое множество офицеров откупалось сумасшедшими деньгами, дабы не угодить «за речку».

Мама лишь умоляла, чтобы он был осторожным и внимательным и помнил, что у него есть родители, есть семья и дочурка. В письмах жены, Ядвиги, преобладала боль и тоска солдатки, которая осталась одна с ребенком на руках, в мирной стране, которая официально ни с кем не воевала…