— Вы что, белены объелись, совсем сдурели? — орал высунувшийся из окна своего «БМВ» какой-то мужчина. Тогда кто-то из народа подхватил за бампер машину, а другие последовали тут же его примеру, и вместе просто вынесли автомобиль с проезжей части на тротуар, а затем перевернули кверху днищем.

На Московской стоял уже милицейский кордон. Построившись в несколько рядов, словно немецкие рыцари, прикрываясь щитами и выставив вперед резиновые дубинки, гвардия, подвластная властям, приготовилась отражать атаку. Тем временем расстояние между милицией, манифестантами продолжало сокращаться. Командир объединенного подразделения объявил в мегафон:

— Требую от вас срочного повиновения и заявляю официально: если в течение двух минут не разойдетесь, будет применена сила.

По рации командиру подразделения докладывали, что манифестанты на улицах Советской и Сакко и Ванцетти отсечены силами правопорядка, сжаты в плотное кольцо и затем рассеяны; несколько десятков человек были задержаны.

В это время на крыше многоэтажного жилого дома на углу Московской и Рахова неизвестный настраивал оптику своей оптической винтовки. После долгих приготовлений последовало несколько выстрелов в скопление манифестантов, кто-то схватился за грудь, кто-то закрыл лицо руками и повалился на асфальт, истекая кровью. Снайпер избрал такую позицию и вел огонь под таким углом, что с первого взгляда казалось — огонь открыли со стороны милицейского оцепления. Несколько молодчиков выхватили пистолеты и открыли в сторону ментов огонь. В основном пули сыпались на щиты, но одного все-таки задело, его ранило в шею. Разъяренная толпа двинулась на милицейский заслон, а те в свою очередь двинулись строем на толпу. В яростном порыве, в непримиримом накале страстей две эти силы столкнулись лицом к лицу. Молодые курсанты ловко орудовали резиновыми дубинками.

В этот момент в милицию и в омоновцев полетели бутылки с зажигательной смесью. Одному курсанту такая импровизированная народная граната попала под ноги, и он моментально вспыхнул. Живой факел повалили на асфальт его друзья и кто чем мог стали тушить пламя.

Людям удалось все-таки прорвать оцепление и ринуться сквозь кордон врассыпную. Сбиваясь в стайки, словно воронье, не так давно идейные манифестанты занимались мародерством — громили витрины дорогих универмагов, переворачивали и поджигали автомобили, калечили все, что попадалось под руку, а особо ценное уносили с собой.

— Снимай, Паша, снимай, — умолял своего оператора Скоровский, — такое пропустить — век этот грех не замолить. Мы работаем для потомков, снимай.

И Пашка повиновался своему коллеге-журналисту и выхватывал каждый мало-мальски интересный эпизод. Скоровский всегда находился в гуще событий.

— Нас же сейчас сметут, — закричал оператор, — я не за себя боюсь, за технику.

Казалось, это привело Скоровского в чувство, и он прислушался к голосу разума. Поблизости расположился торговый центр, принадлежавший Анне Петровне Лагутиной.

— Давай туда, — и Скоровский указал в сторону супермаркета, — на второй этаж поднимемся, оттуда отличный вид.

— Как бы нас вместе с мародерами не замели, — воспротивился Павел.

— Удостоверение покажем, нас и отпустят, — успокоил его журналист.

Они побежали по проезжей части, и когда почти уже совсем приблизились к торговому центру, взорвалась автомашина, припаркованная у кромки тротуара. Журналиста и оператора отшвырнуло в сторону взрывной волной, на некоторое время оглушив, но никто из них, к счастью, не пострадал. Первый вопрос, который задал своему оператору Скоровский, был таким:

— С техникой все в порядке, камера цела?

— Да вроде цела, — был ответ, после чего они со спокойной душой скользнули внутрь универмага через разбитую ветрину, под ногами хрустели осколки.

Всю ночь напролет Анна Петровна рассказывала о непростых отношениях, связывающих ее и Зацепина. Довольно живо описывала их совместное существование. За эти восемь часов, показавшихся мне вечностью, я была посвящена во все тонкости их интимной жизни. К утру Лагутина утомилась и заснула сном младенца, сидя в кресле, в неудобной позе, но это ее нисколько не беспокоило и не смущало. Вот бы и мне наконец-то выспаться вдоволь, меня не добудились бы дня два, не меньше.

Анна Петровна проспала ровно до одиннадцати часов утра. —Зацепин так и не появился; хотя его рабочий день и ненормирован, Лагутина с полной уверенностью заявила, что в офис он приезжает к восьми утра и приступает к своим обязанностям управляющего огромным благотворительным фондом, занимающегося к тому же и отмыванием грязных денег наркомафии.

Это выводило меня из себя, мне пришлось нарушить один из своих принципов: никогда не браться за дурно пахнущее дело; и какими бы высокими ни были гонорары, ничто не могло поколебать меня. Правда, здесь немного иной случай — старая подруга отца, да и моя тоже, попросила защиты, как же я могла отказать ей?

Никто ведь и не предполагал, что все зайдет так далеко и выяснятся столь компрометирующие Анну Петровну подробности. Так уж и быть, доведу начатое до конца и порву с ней всяческие отношения — таково мое окончательное решение.

А тем временем Зацепин не появился ни в час, ни в два, ни в три часа. Лишь без двадцати четыре в кабинет, словно ураган, ворвался Михаил Григорьевич. Стал рыться в столе, перевернул все документы в шкафу, сбрасывая толстые папки с отчетами прямо на пол. Я наблюдала за ним через слегка приоткрытую потайную дверь. Без особых усилий можно было расслышать каждое слово, каждый звук. Он был возбужден и напуган, так мне показалось. Вдруг ухо резанул телефонный звонок. Даже я немного вздрогнула от неожиданности, а Анна Петровна чуть было не вскрикнула, так перепугалась, но, слава богу, удержалась от проявления чувств и тем самым не дала обнаружить нас раньше времени. Зацепин же весь будто сжался, его голова как-то сразу ушла в плечи, он обернулся, телефон продолжал звонить. И тут послушно, словно магнитом притягиваемый к аппарату, схватил трубку и объявил спокойным, монотонным голосом, весьма официально: