На миг наступила тишина, и все услышали стон.

— Пришел в себя, — сказал фельдшер.

Владимир Иванович подошел к больному.

Александр увидел его, приподнялся, намереваясь встать, но тут же уронил голову на подушку. Лицо его пылало, дышал он учащенно, с хрипом. Разжал слипшиеся губы, слабо улыбнулся, сказал:

— Всю войну прошел, в болотах сутками лежал, через Днепр в ноябре переправлялся — сухого места не осталось. И даже насморка не подхватил. А тут… Черт знает что… — проговорил он, слаб» улыбнувшись.

Великанов положил руку ему на лоб.

— Лежите спокойно. Все будет хорошо.

— Как же теперь без меня?

— Об этом, товарищ Васильев, не беспокойтесь.

Через четверть часа Великанов, Семенов и Павлов уединились в тесном чуланчике, видимо служившем хозяину кладовой.

— У нас к вам, Алексей Павлович, важное дело, — начал Великанов. — Во-первых, хорошо ли вы знаете верховья Мархи?

— Как не звать! Тут что ни тропка, то я проложил. Кто лучше меня знает?

«Старик для экспедиции — находка, если, конечно, не хвастает», — подумал Семенов, а вслух сказал:

— Трудно все-то знать, одних речек да ручейков, поди-ка, больше сотни.

Старик усмехнулся снисходительно, как человек, услышавший лепет ребенка, и, не сходя с места, пошел перечислять ему все притоки, ущелья, сопки, пороги и водопады в радиусе пятидесяти-шестидесяти километров.

— Здорово! — восхищенно заулыбался Семенов. — Да ты, дорогой товарищ, просто ходячая географическая карга. Тогда вот что. У вас случилось несчастье. Видел больного парня? Это ваш проводник. Не мог бы ты, Алексей Павлович, поработать вместо него? Хороший оклад положим, обмундирование, питание. А?

— Я полностью присоединяюсь к просьбе Федула Николаевича, — сказал Великанов.

У старика под седыми бровями хитровато и умно блеснули узенькие щелочки глаз.

— Нанимаете, а, однако, не говорите, зачем в тайгу пришли.

Федул Николаевич насупился, любопытство старика ему не понравилось.

Павлов живо повернулся к Великанову.

— Опять за алмазами? А? Владимир Иванович?

Великанов никогда не был дипломатом, не умел уходить от прямо поставленных вопросов. Да и к чему, собственно, скрывать в данном случае?

— Да.

Старик опустил глаза, помолчал, потом сказал:

— Ну, что же… работать у вас буду. Когда вести?

Великанов смущенно погладил бороду.

— Алексей Павлович, мы вам вынуждены будем доверить государственную тайну. У нас сейчас нет возможности обставить это дело необходимыми формальностями, но вы дадите обязательство не разглашать ее. Понятно?

Павлов утвердительно кивнул.

— Прекрасно. Вы умеете читать карту?

Павлов опять кивнул. Лицо его оставалось равнодушным, и весь он, сидящий прямо и неподвижно, напоминал сейчас деревянного идола.

— Федул Николаевич, покажите карту.

Семенов достал из планшета, оставшегося у него еще с фронта, вчетверо сложенный лист, развернул. Под верхним обрезом карты стоял гриф: «секретно».

— Вот река Далдын, а вот точка. — Федул Николаевич ткнул пальцем в кружок, сделанный карандашом, — в которую мы должны прибыть. Доведете?

Павлов, не отвечая, склонился над картой. Он долго всматривался в кружочек, он запоминал. Река Далдын пересекает карту наискосок. Первая, вторая, третья, четвертая излучины… Внутри восьмой излучины заветный кружочек.

Павлов оторвал взгляд от карты и сказал:

— Доведу. Одна ночевка будет.

Вечером, укладываясь спать в чуланчике, Великанов говорил Федулу Николаевичу:

— Что ни говорите, батенька, а нам повезло, что мы встретили Павлова.

Время бежало быстро, как воды Иирэляха. Вырос сын Александр, сделался хорошим охотником. Привез жену из соседнего стойбища, поставил свою юрту рядом с отцовской. Да, видно, напрасно. Умерла вскоре Прасковья, и просторно стало в юрте Бекэ. Долго горевал старик. Выйдет на берег, сядет, дымит трубкой и вспоминает, как Прасковья встречала его на этом месте, когда он возвращался с рыбной ловли. Радовалась и называла его великим охотником, если много было рыбы, печалилась и поносила последними словами, если улов не покрывал даже дна лодки. Вспоминает Бекэ, как лет двадцать с лишним назад испугалась Прасковья, когда он рассказал ей про камень, похожий на глаз, как боялась взять тот камень в руки… Хорошее было время.

Почему никто тогда не надоумил Бекэ, что это лучшее время в его жизни? Э-э, да кому это известно! Никому. И зачем звать? Жизнь устроена мудро, «на оставляет человеку воспоминания.

Вскоре в юрте Александра появился на свет новый человек. Бекэ реже стал ходить на охоту, нравилось ему сидеть с внуком. Смотрит в его темные глазенки и поет. Поет про то, что была у маленького Александра бабка, добрая бабка. Она очень хотела увидеть его, потому что любила маленьких детей, но не дождалась и умерла. Он пел про чудесный камень, найденный им давно-давно на отмели в устье Иирэляха, камень, радующий глаз игрою красок, камень, который люди за красоту ценят больше, чем пятьдесят лисьих шкурок. Еще он пел про то, что хорошо прожил свою жизнь. Много было в ней голода, холода, много черных дней, но много и тепла. После зимы наступала весна, Бекэ ездил к Павлову и привозил муку, чай и табак. Летом он ловил много рыбы, а зимой бил пушного зверя. Много, ой много зверя добыл Бекэ на своем веку, хватило бы одеть целый наслег… И отец маленького Александра тоже ловит рыбу, бьет зверя и привозит от Павлова муку, чай, табак… И где-то в далеких краях люди носят одежду из добытой им пушнины. И маленький Александр, когда вырастет, станет великим охотником, убьет много зверя, будет привозить от Павлова муку, чай, табак…