— А мне и есть! И я не был! Я есть! Папа на буровой, а мама исчезла!

Пантелей наблюдал эту сцену в растерянности и сострадании. Даша вдруг успокоилась и даже стала улыбаться.

— У тебя сестрёнка есть?

— Нет.

— А почему, думаешь, я ношу на груди твою фотографию?

— Ты — моя сестрёнка? — никто не знает, почему дети вдруг легко и быстро принимают новые условия игры. Впрочем, эти условия устраивали их обоих.

— Я твоя сестрёнка. Меня зовут Даша.

— Ты родная?

— Ну, конечно, родная. И ещё у нас бабушка есть. Баба Галя.

— Бабушка? Баба Галя? Папа говорил, что одна бабушка умерла, а другая… А другая злая и сбежала от нас в Германию.

— Это он, наверное, про тёщу так.

— Тёща — это кто?

— Это мама твоей мамы.

— Ага, это та бабушка.

— Наша бабушка не злая. Она строгая, но добрая.

— Разве так бывает?

— Бывает.

— Она к нам придёт?

— Она здесь. Это она картошечку с тушёнкой и лучком делала. Тебе вкусно было?

— Да. А сказку мне ты почитаешь или бабушка?

— Я.

— А вот эти дядя с тётей у тебя, — Серёжа показал пальчиком на медальон, — они твои мама и папа?

— Мои.

— Но ведь они другие. Не мои.

— Это ничего. Я всё равно твоя сестрёнка.

— Правда?

— Ну правда же… Дядя Пантелей, подтверди.

— А… Э-м… Э… — и Пантелей послушно покивал. В этот момент он уже сам не понимал, где правда и какая правда сейчас нужнее.

— Ты сказки принесла?

— Угу. Вот сейчас начнём с самой первой и будем тысячу и одну ночь читать.

— Ух ты…

— В некотором царстве, в некотором государстве…

5

Посреди ночи бесовская сила подбросила Михаила Давыдовыча на топчане. Он буквально подпрыгнул, широко открыл глаза и осмотрелся. Понял, что уснул в каморке Макара, и мысленно выругался. Сколько они вчера попробовали дорогого алкоголя? Впрочем, неясную, но всё же хоть какую-то картину можно было составить по количеству початых бутылок текилы, коньяка, виски и ещё какой-то очищенной серебром водки. Зашли, что называется, напоследок в магазин. Потом Михаил Давыдович вспомнил Аню и очень пожалел, что не утащил её в свою квартиру, а позволил идти с этим правильным до изжоги воякой. Ещё этот, — Михаил Давыдович с ухмылкой посмотрел на спящего Макара, — потащил его от греха подальше за собой, прекрасно зная, в каком расположении духа проснётся профессор. Сколько раз приходилось здесь оставаться на ночь, но никогда не приходилось слышать, что Макар храпит или даже посапывает. Грудная клетка вздымалась едва-едва, отчего с первого взгляда могло показаться, что могильщик мёртв. «У клиентов научился», — зло подумал Михаил Давыдович, схватил первую попавшуюся бутылку и сделал несколько глотков из горлышка. Поморщился, постоял, ожидая живительного тепла в желудке, снова сделал несколько глотков и вышел на улицу.

Ночь и день, похоже, превратились в ленту Мёбиуса. Белая ночь и серый день — близнецы. Во всяком случае — двойняшки. Другое дело, что ночь почему-то женского рода, а день мужского. Тут можно было пофилософствовать, накрутить, так сказать, онтологических страстей или что-нибудь на тему влияния апперцептивности на сенсорную картину окружающей действительности. Хотя действительности ли? Эх, пропало звание академика…

В стоялом воздухе явственно припахивало сероводородом. Михаил Давыдович брезгливо поморщился и направился к допотопному деревянному строению, на котором бессмысленно было писать «М» и «Ж», потому как дверь была одна.

— Каменный… нет, деревянный век! — сказал Михаил Давыдович и сам порадовался своему остроумию.

Избавив организм от лишней жидкости, профессор с видом начальника решил прогуляться по кладбищенским аллеям, проведать старых знакомых, попробовать голос — пошалить ораторским искусством. Настроение у него было прекрасное, страхи отступили, нервы не шалили, свежий алкоголь приятно обжигал нутро, и неугомонная натура требовала хоть какой-то деятельности и удовольствий. Город мёртвых не возражал, напротив, Михаилу Давыдовичу казалось, что лица с овальных фотографий на памятниках, а то и высеченные на монолитах, смотрят на него с надеждой и обожанием.

— Ну что, жмурики, есть ли жизнь на Марсе? Или на сникерсе? — обратился к покойникам профессор. — Вы уже знаете: быть или не быть. Знаете и молчите. А раз молчите — сказать вам нечего. А может, не о чём? Кто там рассказывал о явлениях из загробного мира? Отзовись?

— Что, уважаемый Михаил Давыдович, молодая кровь покоя не даёт? — услышал профессор за спиной и не испугался.

— Какая же она молодая? — с возмущением повернулся он и увидел клыкастого эфиопа.

— Какая же она молодая? — повторил профессор. — При моём остеохондрозе, остеопорозе, камнях в почках и прочих хронических заболеваниях?

— Ну, так омолодить при наших возможностях не проблема, — приветливо осклабился бес.

— С кем не имею честь? — скаламбурил профессор.

— Меня зовут Джалиб. Я — старый друг Макара!

— А, это о вас рассказывал мне вечером Макар!

— Конечно же, он нарисовал меня жутким и ужасным…

— Конечно, — подтвердил профессор. — Ну и что вам, собственно, нужно?

— О! — обрадовался Джалиб. — Люблю деловых людей. Они сразу переходят к главному! Вы всегда так радуете, профессор, когда пылко выступаете на тему нераздельности добра и зла. Помните свою последнюю лекцию: «Смогло бы добро сиять своими достоинствами, не будь зла?» — повторил Джалиб голосом Михаила Давыдовича.