Тс-с-с, – сказал я, – девушка спит.

Завидую вам, – сказал легавый, взяв стакан, и отворачивая краник бочки за моей спиной. – Молодая, красивая, свободная семья…

Очень свободная, – подчеркнуто восхищенно сказал он, – но от этого любовь лишь крепче, не так ли?

Жизнь без забот и хлопот, Монмартр, Елисейские поля, что там еще… – сказал он восхищенно, и пригубил вино.

Латинский квартал, – поправил я.

Без разницы, – пожал он плечами, и выдул стакан залпом.

Если адская смесь вина, крови блондинки и слез и пота Любы и прогремела по его внутренностям пляской смерти, то легавый и виду не показал. Лишь довольно рыгнул и, вопросительно подняв брови и дождавшись моего благосклонного кивка, нацедил себе еще стаканчик

Вкусное? – сказал я.

Божественно, – сказал он. – нацедить вам?

Нет, я белого, – сказал я.

Беленькое пьешь, беленькое выходит, красненькое пьешь, беленькое выходит, значит красненькое полезнее, – выдал он избитую шутку, от которой меня в Молдавии уже тошнило, и вновь заржал.

Значит, Рины нет? – сказал он, якобы забывшись.

Появится, я отдам ее тебе за тебя замуж, – сказал я.

Он вежливо и настороженно посмеялся.

И все же? – сказал он.

А в чем дело? – сказал я.

В паре километров от городка следы у дороги, словно там случилась авария, – сказал он.

Молодежь, – сказал я безучастно.

Похоже на то, – сказал он.

Вы же знаете этих малолеток, – сказал он, – собьют кого-то, и нет, чтобы остановиться, остановить кровь, уезжают, а человек на обочине умирает от потери крови.

Кто-то умер?! – сказал я.

Нет, там только следы, – сказал он с легким огорчением.

Ну я на всякий случай и проверяю, – сказал он.

Рина в городе, – сказал я, и почему-то соврал, – звонила с утра.

Ну тогда я спокоен, – сказал он.

Как приятно, когда у твоей жены личный телохранитель, – сказал я.

Он глянул на меня с огорчением – я позволял себе говорить вслух о том, о чем воспитанные люди молчат, и его ужасно расстраивало мое неджентльменское поведение – и покачал слегка головой. Выпил. В городе легавый мог позволить себе расслабиться. Наши обитатели слишком ценили его, чтобы жаловаться в Кишинев. Он им был мамочкой и папочкой, а когда их малолетним сыновьям и правда случалось кого-то сбить на дороге, делал все, чтобы прикрыть задницы мальчишек от неприятностей. За деньги, конечно. Он подержал вино во рту.

Я надеялся, что ему не попадется волос.

А вы, значит, гуляете, – сказал он.

Жена гуляет в городе, а я тут, – сказал я.

По обоюдному согласию, – сказал я.

Моя бы меня за такое убила, – сказал он, и я с удивлением узнал, что он женат.

Это был явно шаг навстречу. Он словно говорил мне: чувак, я тоже человек. Я слегка кивнул.

Расслабьтесь, лейтенант, – сказал я.

Капитан, – сказал он, но расслабился.

Когда Рина появится, передам ей, чтобы она позвонила и успокоила своего Парсифаля, – сказал я.

Эй-эй, – сказал он.

Ничего оскорбительного, синоним преданного друга, – сказал я.

Он успокоился. Бедняге в голову не приходило, что когда у жены больше десятка любовников, ни к одному из них конкретно не ревнуешь. Но ему, как и всем слегка ограниченным людям – а таких особенно много среди полицейских и военных, – казалось, что если женщина с классом дала, то это Серьезно. Я не надеялся объяснить ему, что все обстоит прямо противоположно. Я предоставлял это право Рине. Никто лучшее ее не умел растоптать любовника и тем самым отомстить за несчастного поруганного мужа. Это был лишь вопрос времени – когда Рине осточертеют редкие случки с этим бравым парнем, и она вытрет об него ноги.

Легавый смотрел на меня и как будто в чем-то сомневался.

Много позже я понял, что значило то легкое сомнение в его прищуренных глазах. Но в тот момент мне было не до легавого и его внутреннего мира.

Ну, я пошел, – сказал он.

Ночевать буду в городе, хочу выехать пораньше, – сказал он.

Ага, – сказал я.

Погода портится, – сказал он.

Да ну, – сказал я.

Ухожу-ухожу, – смеясь, сказал он.