Просто взлетаешь и все, – говорит она.

И, карикатурно похлопав руками по бокам, вдруг и правда взлетает. Она порхает вокруг меня, словно гигантская стрекоза – из-за модных в этом году очков сходство правда большое, – и овевает меня запахом сотен тысяч виски, десятков тысяч порций рома, джина, и коктейлей, которые пропустила через себя за всю свою жизнь.

От тебя пахнет, – говорю я.

И от тебя пахнет, – говорит она.

Как там наше вино? – говорит она. – Ну, то самое, которое я давила своими ногами?

Киснет, – говорю я как можно спокойнее и небрежнее.

За тебя, – говорю я, и выпиваю из бутылки вина, которую держу под столом.

Слабак, ты так и не смог бросить, – сказала она, – уж я-то никогда в жизни бросать не собиралась, но раз ты решил что-то сделать, то что мешало тебе сдержаться до конца?

Обстоятельства, Рина, – говорю я.

Какие еще, мать твою, обстоятельства?! – говорит она, придя в ярость.

Обстоятельства твоей смерти, – говорю я.

Я жива, – говорит она.

Я жива, слышишь? – говорит она.

Я ЖИВА, твою мать! – говорит она.

Это тебя нет, тебя, – говорит она.

И никогда не было, – шипит она.

Ты всегда был мертвый, ненастоящий, – говорит она.

Ты устраиваешь сцены даже мертвой, – говорю я.

Она глядит на меня с ненавистью.

Поправляет сумочку и улетает. Я тру глаза. Их печет, я не спал почти сутки. Пора взглянуть, что там внизу. Так что я ложусь на крышу и осторожно ползу к самому ее краю, заставляя себя. Иногда я беру правую руку левой и ставлю ее вперед. Наконец, я у края. И я гляжу вниз. Никаких машин, никакого оживления. Ничего такого. Обычный вечерний Кишинев. Я просто схожу с ума, думаю я.

Пуф! – резко говорит кто-то за моей спиной, и тычет пальцем под лопатку.

От неожиданности я едва не срываюсь вперед, как бегун с низкого старта. Должно быть, этот прыжок выглядел бы очень красиво. Если не видеть, что под прыгуном – двадцать этажей. Я вжимаюсь в крышу, и отползаю назад.

Пуф! – говорит голос, и довольно смеется.

Я поворачиваю голову, и вижу его. Любовника Рины, легавого нашего городка. О том, что они трахались, я, конечно, узнал позже всех. Он весело улыбается мне и наставляет на меня два пальца.

Пуф! – говорит он.

Я мог бы двинуть ему сбоку правым, но руки, словно в дурном сне, ватные. Так что я лишь встаю и, пошатываясь, глубоко вдыхаю воздух на самом верху моего города. Облегчение из-за того, что я уже далеко от края крыши, превыше даже ужаса разоблачения. Когда я выдыхаю, и открываю глаза, то вижу, что на крыше никого нет. Я гляжу на часы. Я здесь уже восемнадцать часов и сто страниц. Печет глаза и у меня, кажется, галлюцинации?

Нужно поспать, но я не могу себе этого позволить.

Иначе то, что началось красивой историей прощания, закончится вонью в немытых камерах городского судебного изолятора. Небо так близко, что я могу до него дотронуться, а там ты глядишь в небо из подвала, вдавленный в землю, как окурок – каблуком. Здесь небо чистое, а там в ржавчине от толстенных железных прутьев. Я не готов опуститься под землю.

Я слишком долго жил в доме у реки в окружении деревьев и женщин.

Так что я, глотнув еще вина, ставлю бутылку на стол, справа, – чтобы его не сбила вылетающая каретка, – и начинаю осторожно печатать. Аккуратно, как тигр, пробующий лапой воду. Так же аккуратно, как я потрогал шею Любы.

Увы, она была мертва, и, хоть я надеялся на обратное, вылавливая из бочки покойницы, так и не пришла в себя за это время. Голова Любы была повернута неестественно, глаза подернулись мутной пленкой. Дух покинул это тело, я видел. Поэтому приоткрыл дверь пошире, чтобы, если вдруг душе Любы станет тесно, она могла покинуть помещение как можно скорее.