– А Тополина и мне жаль, – грустно призналась Зитман, – я у него в долгу. Что ж вы мне не сказали, что он мертв?

– Профессор просто не хотел тебя травмировать, – сказала Вика. – Он справедливо полагал, что тебе будет очень больно узнать о его смерти. Но, судя по всему, ты не очень болезненно это восприняла.

– Я же не последую за ним, – справедливо заметила Настя. – У меня есть Андреас, я не одна.

– Профессор гордился бы тобой! – торжественно произнес Андреас. – Что тут скажешь: у Тополина сдали нервы. Он находился в полной безопасности, ему ничто не угрожало. У инквизиторов нет улик, он законопослушен и абсолютно чист. Живи и в ус не дуй, так нет, принесла и сюда нелегкая! Кто бы мог подумать, что гений науки не справится с собственной нервной системой. Ты, наверное, знаешь, Станислав, он был мой наставник, я многому у него научился. Если бы не его мудрые советы, то не сидел бы я сейчас перед вами. Фактически он создал меня, слепил из разного дерьма, и получился ваш ненаглядный Андреас. Он и есть мой истинный прародитель, а я его астральный сын. Тополина сегодня утром проводили в последний путь. Я инкогнито присутствовал на похоронной церемонии и своими глазами видел, как гроб старика засыпали землей. Я стоял в стороне и плакал, вспоминая наши посиделки в лабораториях и его откровенные академические анекдоты про ботаников и доцентов, наш первый придуманный маршрут межизмерительных перелетов, совместные странствия и его нескончаемые лекции по генетике. Парадоксально! Станислав, ты не задумывался, почему от нас уходят лучшие близкие люди?

– Нет, не приходилось, – сочувственно произнес Стас.

Райс злобно оскалился и надел очки. Тяжелые глаза скрылись за зеленым стеклом, и он стал похож на слепца-правдоискателя.

– Не думал и не хочешь, – холодно заметил он. – А я не в пример тебе размышлял об этом, но не нашел ответа. А есть ли он вообще? Похоже, что нет.

– Я понимаю тебя, – вдруг поддержала Вика. – Два года назад я потеряла лучшую подругу. Она погибла в автокатастрофе, возвращаясь из командировки. Клянусь, я испытывала те же чувства, что и ты на похоронах Тополина. Я задавалась аналогичным вопросом, но не получила ответа, а подруга покоится в земле и наверняка знает, что же на самом деле с ней произошло и почему она распрощалась с белым светом.

– Видишь, ты задумалась. Тебе стало легче? Вряд ли. Стало быть, выгоднее ни о чем не думать и не брать на себя неразрешимых вопросов.

– Правильно, – согласилась Настя, – я стараюсь так и поступать. Не всегда получается, но когда выходит, то моя жизнь становится оптимистичнее и краше.

– Все бы замечательно, – размышлял гастролер, – но эти неразрешимые вопросы рано или поздно закрадутся к вам в душу, и придется на них отвечать, мучительно и безрезультатно. Кто к этому готов?

– Я! – воскликнула Настасья.

– Я готова, я уже испытывала это, – повторила Вика.

– А ты, Стас, готов? – спросил Райс, глядя на него сквозь очки, которые отражали свет ламочки.

– Готов, готов. Я сейчас же готов отсюда убраться. Утомили вы меня, сударь, своими пространными баснями, чувствую себя облапошенным прихожанином в апостольской секте. Но полностью завладеть моим рассудком у вас не получится, кишка тонка!

– Помнишь господина Заважилова?

Стаса передернуло, а сердце будто остановилось:

– Конечно, он мой друг. Я удивлен, что ты о нем вспомнил, ведь вы общались от силы пару часов.

Райс приспустил очки:

– Этого нам хватило, чтобы хорошо друг друга узнать. Как ты думаешь, где он сейчас?

– Скорее всего, улетел в отпуск. Его телефон не отвечает. У него появилась любовница, и они вместе махнули куда-то в Сибирь. Что им там понадобилось, я предположить не могу, но все это очень странно.

– Ты заблуждаешься, он не в Сибири.

– Заважилов как-то связан с вами? – опередив ход мысли, предположила Вика. – Он действительно был не в своей тарелке.

– Умница! У тебя очень прозорливая девушка, Станислав. Заважилов замешан в нашей истории, как никто другой, но он был по другую сторону баррикад. Он трудился на инквизицию и был информатором. Максимка сдавал скитающихся гастролеров властям и получал за это солидные деньги. На вашей вечеринке он раскололся, не справившись с эмоциями, и убежал раньше времени, не допив пива. И он получил по заслугам. Тот, кто его породил, тот и уничтожил. Нужно отдать должное его чести и верности дружбе: он не выдал вас инквизиции, а поэтому не выдал и меня. В общем, что-то человеческое в нем осталось. Не будим судить его строго, у Максима были свои причины заключить контракт с инквизицией. Каждый спасает свою шкуру, но ему покровительство правосудия вышло боком. Использовав его для отработки вложенных средств, инквизиция избавилась от информатора как от ненужного элемента в своей системе.

Мысли Стаса кружились в сумасшедшем вихре. Как поверить, что Максим, его закадычный друг со студенческой скамьи, имел отношение к параллельным путешествиям и, что особенно пугало, к сетям безжалостной инквизиции? Стас сопоставлял факты их совместного времяпрепровождения, отыскивая в них намеки на двойную жизнь Макса. Никаких признаков оборотня найти не получалось, приятель был абсолютно чист, без сомнительного поведения и привычек. Он не то чтобы никогда не намекал на свою двойную роль – даже никогда не оговаривался, не допускал ни единой ошибки. Прокрутив длинную киноленту их взаимоотношений и не найдя доказательств виновности Заважилова, Стасу ничего не оставалось, как поверить Райсу на слово. Причин отвергать его заключение не нашлось, несмотря на полную неправдоподобность сказанного.

Стас вытер вспотевший лоб и сквозь зубы спросил:

– Ответь мне честно, мой друг жив?

– Честно? Нет, – признался гастролер. – Он не в Сибири нашел свой последний приют, а в вашем любимом подыхающем в тесноте и жадности городе. Информатор отправился на тот свет с солидным размахом: его автомобиль взлетел на воздух и искупался в ядовитой реке. Неизвестно, найдены на месте человеческие останки или Заважилов сгорел дотла, как в крематории.

От горького признания Стас страдальчески закрыл лицо руками. Вот и он потерял близкого человека. Рассуждения Райса об уходе лучших людей как по мановению волшебной палочки затронули и его. Внутренности пронзила душевная боль, он почувствовал на себе, что значит горе потери. Боль вскоре ослабла, превратившись в тянущие и гнетущие переживания. Он убрал руки от лица и перекрестился: