Пластунов познакомился с Соней в сорок втором году, на Урале. Она сразу тронула Дмитрия Никитича неясным, но волнующим сходством с покойной женой, которую он потерял в конце сорок первого года. Скоро он привык смотреть на Соню со смешанным чувством радости и задумчивой тоски о невозвратимом счастье и молодости. Ему случалось помогать Соне советом, он поддерживал работу ее бригады на заводе. Он помнил счастливое лицо девушки в торжественный день вручения орденов лучшим рабочим Лесогорска. Но после он не знал, как живет Соня день за днем, с кем встречается, о чем разговаривает с такими же юными людьми, как она сама, какие мысли ее занимают, когда она остается одна, какие книги читает, что сейчас волнует ее. Правда, Пластунов встречал Соню чаще всего в компании уже известной ему молодежи — Чувилева, Сунцова и других.

«Кажется, она еще никем не увлечена…» — успокоенно думал тогда Пластунов, стыдясь этой мысли.

Наконец Пластунов примирился с невозможностью подойти ближе к Сониной жизни. «Конечно, будь бы это женщина моих сорока лет или около того…» — смущенно думал он, понимая, что не может занимать никакого места в жизни Сони Челищевой. Да и как сказать ей о том, что ее живой образ сливается с воспоминанием о женщине, которую он потерял?..

«Разве какой-нибудь случай естественно и просто приблизит меня к ней…» — решил он наконец.

И вот этот случай пришел: парторг ехал с Соней в одном вагоне. За десять дней пути Пластунов и Соня довольно часто разговаривали. Он узнал обо всех важных событиях ее жизни, о ее семье, о характерах и привычках ее родных, о родном доме. И характер ее Пластунов узнал ближе. Она то смешила, то умиляла его своей еще детской непосредственностью, то радовала его продуманной серьезностью суждений и требовательностью к себе. Когда Соня проводила время со своими сверстниками, Пластунов не раз ловил себя на том, что ему все больше хочется говорить с ней. Ему стоило немало усилий, чтобы скрыть свою радость, когда Соня первая заводила с ним разговор.

Улучив минуту, Пластунов подошел к Соне и через ее плечо заглянул в окно:

— Далеко ли еще до Кленовска, Соня?

Она приветливо улыбнулась:

— Уже недалеко, но мы едем так медленно… пожалуй, к вечеру только доберемся.

— Чему вы улыбаетесь, Соня?

— Я думаю… — она смущенно запнулась. — Интересно, как звучит у нас дома… рояль? Ой, это нехорошо — в такое время думать о рояле!

— Ну, почему же? — возразил Пластунов. — Забота ваша понятна: вы же с детства мечтали быть пианисткой. Вспомните, как в Лесогорске я убеждал вас, что и фашистское нашествие не заставит нас, советских людей, поступиться, утерять хотя бы одну черту нашего духовного богатства. Помните, как одно время у вас даже было настроение, что, пока идет война, людям «не до музыки». Помните?

— Помню… — слегка потупилась Соня, но тут же подняла на Пластунова благодарный взгляд. — Я помню, как вы тогда сказали, что музыка является одной из чудесных сил души. И я стала опять играть… и потому жить мне стало легче.

Соня подумала немного, тихонько засмеялась и, опять взглянув на Пластунова, просияла улыбкой:

— Я обещаю вам сыграть все, что вы любите! Мне пишут, что рояль удалось сохранить. Я обязательно сыграю для вас!

— Спасибо, спасибо, Соня!

Поезд остановился около разрушенного разъезда, от которого остался только угол кирпичной стены. Неподалеку от разъезда, над огромной воронкой, вырытой взрывом, стояли два изможденных старика, две женщины и четверо ребят-подростков. Передавая из рук в руки измятое ведро, истощенные люди по очереди вычерпывали из ямы буро-зеленую, заплесневевшую воду.

— Эх, бедняги! — негромко сказал парторг. — Простите, Соня, я сейчас… — сказал он уже на ходу, быстро надел фуражку, шинель, и не успела Соня даже спросить его, как увидела, что он уже спрыгнул с подножки на землю. — Здравствуйте! Как дела, отцы? — весело и почтительно спросил он. — Разрешите вам помочь, уважаемые!

Худой, как жердь, старик только было открыл рот и удивленно поперхнулся: из вагона, как мячик, выпрыгнул Артем Сбоев.

— Дмитрий Никитич! Как же это без нас-то? — укоризненно крикнул молодой человек, подбегая и шумно дыша. — Вы здесь, а мы что же, смотреть будем?

Худой старик, поведя измученными глазами на Артема Сбоева, спросил Пластунова:

— Родственник твой?

— Да, пожалуй, так и есть! — засмеялся Пластунов. — Нас тут, таких родственников, много! Вот они, смотрите!

К ним уже бежала целая толпа молодежи, все в черных форменных фуражках с буквами «РУ».

Иван Степанович Лосев спросил у кочегара, возившегося у паровоза:

— Пока мы тут помогать будем, ты, товарищ, без нас не уедешь?

Кочегар сверкнул белыми зубами и успокоил:

— Не бойтесь, папаша, опять будем воинский пережидать…

Когда Соня Челищева, Юля и Ольга Петровна спустились вниз, работа у ямы уже развернулась на полный ход.

Игорь Чувилев, Анатолий Сунцов и другие юноши рыли канавки, куда с глухим журчанием выливалась пропахшая гнилью вода. Несколько человек собирали в кучу кирпичи, разбросанные на пепелище, бревна, железный лом. Иван Степанович, Пластунов, Артем и еще несколько мужчин из эшелона разравнивали землю вокруг воронки и расширяли ее дно, образуя земляные стены. Кочегары принесли с паровоза несколько лопат. Сильные руки начали взметывать вверх тяжелые комья сырой, черной земли. В яме уже обозначались стены и углы. Срезая лопатой мокрый пласт земли и с довольным видом оглядывая дружную работу многих рук, Пластунов говорил старикам и женщинам, которые, как дети, открыв рот, смотрели на него: