— Да, да! Ведь он забыл шубу и валенки! — воскликнула Соня, понимающе кивнув Наде.

— Это была вторая роковая оплошность с его стороны, — вздохнула Любовь Андреевна. — И, как видишь, имела самые роковые последствия. Две недели добирался он до Куйбышева, и, как назло, ударили ранние морозы — и такие лютые!.. Папа мерз отчаянно, и еще в дороге его захватил приступ ревматизма. С поезда его сняли — и сразу в больницу. Он ничего не помнил и не сознавал, температура доходила до сорока.

— Может же так не везти человеку! — расстроенно воскликнула Соня.

— Это еще не все, Сонечка, — горько заметила Любовь Андреевна. — Больница, куда положили папу, была вскоре обращена в госпиталь, и всех больных невоенных перевезли в другую. Новые больные, новый персонал. На телеграмму Назарьева, чудом каким-то узнавшего о том, что его главный инженер лежит больной в Куйбышеве, госпиталь ответил так странно, что можно было подумать: Челищев среди больных не числится. Время грозное, военное, так что в Лесогорске могли подумать, что папы и на свете нет. А когда я нашла его и увезла на юг, я даже избегала говорить с ним на заводские темы, только бы он поправился! Как он, бедный, мучился!.. Поражение сердечно-сосудистой системы вызвало тяжелые нервные припадки. Да ведь и было от чего: ступни и коленные суставы до такой степени опухли, что не только ноги на пол спустить, но даже дотрагиваться до них было больно. В довершение всех этих несчастий у папы ослабело зрение. Спасибо фабрике, где я работала, бесконечное спасибо: администрация устроила папу в санаторий. Лечили его там прекрасно и вот этим летом подняли на ноги. Тут-то мы и узнали из газет о Лесогорском заводе и его молодых стахановцах, о женской бригаде Софьи Челищевой… Итак, наша одиссея пришла к концу, деточка моя! — И Любовь Андреевна опять всплакнула.

— Никогда не забуду, какая радость была, когда я от вас письмо получила! — И Соня, обняв мать и Надю, поочередно прижалась к ним разгоревшимся от волнения лицом. — Знаете, я чувствовала себя в тот день так, будто вновь родилась! А мы все уже обратно в Кленовск собирались, за него уже бои шли на фронте. Лесогорск далеко от Ташкента, а мне все равно казалось, мамочка, что мы все уже вместе!.. Только душа болела за няню и за Володю.

— А няня свое дело знала, — таинственно сказала старушка, — дом сторожила, хоть и в сарае ютилась.

— В дровяном сарае?! — ужаснулась Соня.

— А то где же? — спросила няня. — В нашем доме фашистские гады жили, в нашей баньке парились, а меня загнали в сарай. Сложила я там себе печурку и забилась в свою конуру. Думаю себе по ночам, — а ночи-то были до-олгие! Думаю: выживу, так сдам все, что сохраню, дорогушам моим! Вот, мол, сберегла, принимайте! Ну, а не выживу — клясть меня никто не будет: жизнь моя старая, по краю ходит.

— Но как же ты сохранила рояль, нянечка? — спросила Соня, прижав к себе костлявое старушечье плечо.

— Да вот так. Уехали вы все, а я и собрала наших соседских парнишек. И стащили мы рояль в сарай, забросали всякой рухлядью. Ножки отвинтили, и я влезала на рояль, как на лежанку… Так рояль твой и прозвала: лежаночка моя верная!.. Э, да вы все, смотрю, от разговоров-то призадумались. Да и то сказать: соловья баснями не кормят! — и няня еще куда как бойко затопала в кухню.

— Молодец ты, моя нянечка! Дай я тебе помогу! — и Соня побежала за ней.

— Да у меня уже все готово, долго ли! Кабы разносолы какие, а то ведь кушанье-то самое натуральное! — уже на ходу говорила няня, внося в столовую блюдо дымящегося картофеля.

Все сели за стол. Но не только Челищевы, а и все приезжие толком не поели. Ольга Петровна и Юля украдкой вытирали глаза, а Игорь Чувилев, его тезка, Анатолий Сунцов и даже обычно непоседливый Сережа молчали и задумчиво хмурились.

После того как Соня рассказала о своих друзьях, которых решено было поселить в мезонине, Ольга Петровна обратилась к Челищевой:

— Спасибо вам, Любовь Андреевна, за кров да ласку. Боюсь только, обездолим мы вас! Пока что время трудное, с питанием, с отоплением тяжело…

— Все устроится, милушка, все устроится! — успокоила няня. — Питанием даже помочь сможем, я ведь, Сонюшка, богатеющий огород завела! Вон, гляди-ко!

— Где огород? — удивилась Соня, глядя в окно. — А, значит, заняли волейбольную площадку! И какой большой огород получился!

— Ежели бы не огород, я бы в то страшное время с голоду померла, — сказала няня. — Так целыми днями и копалась в земле. И чего-чего не насадила… и, на счастье наше, все родилось прекрасно. Бывало и людям поможешь, а они тебе. А главное — для Володеньки я старалась. Придет он бывало по своим важным, партизанским делам и всегда валежнику мне из лесу принесет, — с валежником-то на спине, согнувшись, незаметнее по городу прошмыгнешь. А я рада-радехонька нашему мальчику, картошечкой печеной его угощу…

— Товарищи, товарищи! — вдруг громко, на весь дом, крикнула Надя. — Володенька наш жив, мы все живы, так будем же жить и жить!

Надя вдруг повернулась на одной ножке, лукаво подмигнула всем и короткими, пухлыми ручками толстушки взбила над розовым лбом пышный валик белокурых волос.

— Поговорим о другом! — весело приказала она. — Соня, хочешь, я прочту тебе письмо Володи?

— Давай, давай! — обрадовалась Соня, принимая из рук сестры маленький треугольник линованной бумаги со штемпелем полевой почты.