— Вот, друзья, фундамент, как говорится, мы для вас заложили. Вы правильно наметили сделать из этой ямы землянку, пока дома себе построите. Вон тем кирпичом, что для вас собрали, устелите дно… Окна сделайте вот с этой, с солнечной стороны. Но прежде обсушите эту яму, обязательно обсушите.

— Костры разожгите на дне и по углам, — добавил полковник Соколов, на лице которого было написано сожаление, что он не может принять участие в общем труде.

Здоровой рукой он указывал, какие бревна лучше взять для потолочного настила, где сложить печку.

Работая, Соня посматривала на лица бездомных стариков и женщин, на толкающихся всюду ребят.

«Они как будто начали воскресать!» — думала Соня.

Она вспомнила, что за последнее время, пока они ехали по разоренной земле, Пластунов так часто выскакивал на остановках и по разным поводам помогал людям, что даже невозможно было сосчитать.

«А за ним и все наши как в атаку идут!» — думала Соня.

Через несколько минут пронесся воинский поезд, заливисто звеня поющими голосами и звуками гармони и грохоча на стыках, как сказочно-многоликая, безудержно стремящаяся вперед, неутомимая и грозная сила.

Как повелось за дорогу, все замахали воинскому поезду, закричали «ура».

— Ур-ра-а! — гремело в ответ.

А еще немного спустя за кромкой леса послышалось все приближающееся тяжелое громыхание.

— Военный товарный идет! — закричал худенький, похожий на подростка Игорь Семенов: он работал рядом со своим дружком Игорем Чувилевым.

— Танки на фронт везут, танки-и! — опять раздался громкий голос Игоря-севастопольца.

Он вскочил на бугорок свеженасыпанной земли, высоко поднял вверх свою матросскую бескозырку и замахал ею навстречу красной звезде, ярко рдеющей на высоком стальном панцыре паровоза. Пока длиннейший состав замедлял ход, третий дружок Игоря Чувилева, проворный и гибкий Сережа Возчий, успел высмотреть несколько товарных платформ, на бортах которых было написано мелом: «Лесогорск».

— Ребята-а! — мальчишеским тенорком залился Сережа. — Наши, лесогорские танки… Лесогорские-е-е!..

— Вот они, во-от! — восторженно кричал Игорь Семенов, указывая на боевые, защитного цвета машины.

Как чудесные, могучие существа, готовые в любой час ожить и рвануться вперед, танки стояли на открытых платформах, подняв к небу хоботы пушек.

— Может быть, это даже те самые танки, которые мы делали в Лесогорске, — раздумчиво сказал Игорь Чувилев; вместе со всеми он уже шагал к своему вагону.

— Сонечка! Ольга Петровна! Юля! — говорил Сунцов, кивая густоволосой каштановой головой в сторону тронувшегося танкового эшелона. — А вдруг это те самые танки, которые ваша бригада на заводе сваривала?

Свешиваясь с площадки вагона, Соня, Ольга Петровна и Юля провожали глазами эшелон.

— Я уверена, что это именно наши танки едут на фронт: по времени как будто так выходит, — сказала Соня.

Ее лицо выражало раздумье, которое было понятно всем: мимо них в густом лязге и громе металла будто уносилась вперед уже отжитая, недавняя полоса жизни. Новой еще не было, но она уже шла им навстречу, дыша в лицо невыветрившейся гарью пожарищ и обдавая тревожной волной стремительного движения вперед, на запад.

Когда поезд тронулся, Пластунов, кивая и махая рукой на прощание старикам и женщинам, окруженным ребятишками, начал рассказывать Соне:

— Вот эти четверо взрослых, куча ребятишек да развалины — все, что осталось от богатого колхоза «Красный сеятель». И знаете, что они обещали на прощание: «Построим сызнова нашу колхозную жизнь!..» Вот она, русская сила!..

Пластунов достал из кармана трубку и стал набивать ее, пальцы его слегка дрожали.

— Вы устали, Дмитрий Никитич, — заботливо сказала Соня. — Садитесь, отдохните немножко.

— Повинуюсь приказу! — пошутил Пластунов, сел на лавку, прижался плечом к стене и с наслаждением принялся курить, рассеивая рукой сизые колечки дыма.

Он курил и щурился, порой совсем закрывая глаза. Уголки его рта опустились, на веках, на бритых щеках выступила желтизна, на лбу резко собрались морщины.

«Он никогда себя не жалеет, — подумала Соня. Вспомнив опять, как нетерпеливо ожидают ее дома, Соня пожалела Пластунова: — Бедный! А его ждать некому!»

Собственная жизнь показалась ей даже незаслуженно богатой и полной радостей впереди, особенно в сравнении с лишениями, которые пережили ее родители.

Соне вдруг захотелось сесть рядом с Пластуновым, крепко пожать ему руку, поблагодарить за все, чем он помогал ей в недавнем прошлом. Только теперь, подъезжая к дому, Соня в полной мере представляла себе, как много значило для нее это неизменное доверие и помощь Пластунова.

Поезд пошел быстрее. Соня, торопясь, сложила про себя уже целую речь благодарности, ласки и бесконечного уважения к Дмитрию Никитичу. Но что-то мешало ей произнести хотя бы одно слово. Пластунов, покурив и приободрившись, не спеша выколачивал свою трубочку. Его лицо выражало раздумье, в котором Соне почудился какой-то холодок. Выглянув в окно, она слегка вскрикнула, а потом нежно и робко обратилась к Пластунову: