— Ну, так и есть! Так и есть! Вот они, вот они, мои голубчики, самосевы, самосевы!.. Смотрите, здесь целый выводок маленьких кленов и дубков!

Соня, посмотрев вниз, удивилась: среди сухих и пыльных трав прятались прутики с чуть заметными развилинами тоненьких веточек.

— Видите? Это вот клены, а вот это дубок, а вон та совсем крохотная веточка — береза, — с сияющим лицом разъяснял Соколов.

— А ведь это очень интересно, — оживленно заговорил Пластунов. — Велико ли растеньице, а порода уже видна.

Он нагнулся и осторожно взял в руки верхушку крошечного деревца, которое доходило ему до колен.

— Смотрите, велико ли растеньице, а уже в нем есть все, из чего далее будет развиваться жизнь..

— Да, природа делала свое, — поддержал Соколов. — Ветер разносил древесные семена, а земля растила их, растила и в то время, когда над нашим долом лютовали враги. Через десять лет из этого вот самосева поднимутся курчавые деревца. Но я, например, мечтаю о более близком будущем, когда мы всем городом придем сюда и вот в эту разрыхленную, очищенную от пней и осколков землю будем высаживать молодые клены. Минимум на первое время нам понадобится высадить до пяти тысяч деревьев… Я подсчитал это, повторяю, как минимум!

— Это, пожалуй, под силу нам будет только уже в плане новой пятилетки, — улыбнулся Пластунов.

— А ее, пятилетку, уже недолго ждать! — подхватил Соколов. — Красная Армия громит немцев всюду, как ни цепляются они за каждую пядь нашей земли.

Соколов и Пластунов заговорили о положении на фронтах.

— Если битвы на Днепре будут разворачиваться так же великолепно, то к концу нынешнего года, надо полагать, наши освободят Киев, — сказал Пластунов.

— Совершенно убежден в этом!.. Да что: в будущем, сорок четвертом году, я уверен, наша армия будет громить гитлеровцев уже за пределами нашей страны!

— Далее, конечно, последует разгром гитлеровской союзницы — Японии, — прибавил Пластунов. — У нас свой давний и длинный счет к Японии, ей не уйти от расплаты.

— На разгром самураев времени понадобится меньше… Как ни считай, а в сорок шестом году или — много — в начале сорок седьмого новую Сталинскую пятилетку объявят!.. Я уверен в этом! А вы, Дмитрий Никитич?

— Я тоже. Как знать, может быть в сорок шестом году вот в такой же погожий сентябрьский денек в Кленовом доле будут происходить массовые посадки молодого леса?

— Вашими устами, Дмитрий Никитич, да мед пить!

— Мы посадим, конечно, многолетние деревья, — сказала Соня. — До войны, когда я с папой была в Москве, мы видели на Кремлевской набережной чудную тенистую аллею. Москвичи нам рассказывали, что тридцатилетние липы прекрасно прижились…

— Известно, известно! — ласково подтвердил Соколов. — Будут у нас в Кленовом доле и липы!.. А теперь, пока что, будем охранять наши самосевы, пусть их не заглушит вот такой, например, подлый репей! — и Соколов одной рукой вырвал из земли высокий сорняк.

Соня тоже схватилась за пыльный куст чертополоха, потянула, но только содрала несколько колючек.

— Ого, как крепко сидит в земле!

— Ну-ка, попробуем общими усилиями, Соня! — предложил Пластунов..

Через несколько минут Соня весело пошутила:

— Дмитрий Никитич! Сколько же мы с вами зла из земли вырвали!

— Хорошо сказано. Не потому ли также, Соня, ваше настроение, как я вижу, изменилось к лучшему? — и Пластунов ласково-заговорщически посмотрел на девушку.

«Какой он добрый!» — растроганно подумала Соня и, скрывая смущение, воскликнула:

— А сколько здесь этих милых самосевов!

— Да, да Соня, — сказал, подойдя ближе, Соколов. — Раздвиньте-ка вашими нежными ручками эти травы…

— Раздвигаю, Владимир Николаич!.. Ой, да тут есть и совсем ма-аленькие… смотрите!.. Нет, нет, я осторожно их трогаю. Но, может быть, трава мешает им расти?

— Напротив, голубчик, трава даже служит им защитой. Вот мы напустим сюда школьников, пусть-ка они займутся сорняками. А вы подите вымойте руки вон там, в ручейке…

— А руки у нас с вами, Дмитрий Никитич, совсем зеленые, как у русалок или у водяных! — весело сказала Соня.

— А вам случалось видеть русалок, Соня?

— В сказках!

Соня и Пластунов, стоя на коленях над широким ручьем, мыли руки в студеной хрустальной воде. В ее бегучей, звонкой струе дрожали, сливались и опять рассеивались отражения лиц Пластунова и Сони.

— У меня руки уже ноют от холода!.. А у вас, Дмитрий Никитич?

— Нет, я еще терплю, — смеясь отвечал Пластунов, вглядываясь в светлые пятна отражений, — глаза Сони, казалось, улыбались ему из хрустальной, зыбкой глуби лесного ручья.