— Смотрите! — вскакивая на ноги, звонко засмеялась Соня. — Ну разве это не сказка? Будто для того, чтобы мы могли здесь посидеть и отдохнуть, сохранились эти клены!

Несколько старых деревьев стояли в низинке вблизи ручья, гордо раскинув широкие навесы охваченной осенним пламенем листвы.

— Милые клены, чудные мои клены! — вскинув голову, сказала Соня. — Вы не останетесь здесь одни, только погодите немножко — и всюду, всюду здесь будут расти ваши братья, новые клены, которые мы посадим! Верьте мне, клены, верьте: все так и будет!

— Посмели бы клены не поверить после такого заклинания! — усмехнулся Соколов. — Ничего, Соня, не смущайтесь: производить заклинания чистейшей правдой мы не только разрешаем вам, но даже приветствуем!

— Словом, колдуйте на здоровье, Соня! — поддержал Пластунов, и его карие глаза опять улыбнулись Соне.

— А вы думаете, что я только «колдую»? Что это просто слова? — Соня вдруг громко и возбужденно заговорила и осмелевшим взглядом посмотрела на своих спутников. — Мы придем сюда раньше сорок шестого года… мы, молодежь! Я не могу себе представить жизни без нашего зеленого пояса, без Кленового дола!.. Мы придем сюда весной, будущей же весной, вот увидите!

— Я абсолютно уверен в этом, — серьезно сказал Пластунов, украдкой любуясь ее разгоревшимся лицом.

— Вот она, молодость-то, Дмитрий Никитич! — ласково вздохнул Соколов и добавил, крепко пожимая руку девушки: — Полностью можете рассчитывать на всяческую помощь с моей стороны, Соня!

В городе Соколов простился со своими спутниками. Соня осталась одна с Пластуновым.

— Дмитрий Никитич! — вдруг заявила она. — Я хочу исполнить свое обещание!

— Какое?

— Ах, вы уже забыли, забы-ли! — насмешливо укоряла она. — Ведь я же обещала вам сыграть!

— Да, да! — испуганно спохватился Пластунов. — Я буду счастлив, если вы будете играть для меня.

Дома у Челищевых оказалась только няня. Соня познакомила ее с Пластуновым.

— Слышала, батюшка, о вас, слышала! — по-старинному низко поклонилась Пластунову няня. — Сонечка наша вчера о вас уж так-то душевно рассказывала! Спасибо вам, что помогали ей, спасибо!

Пластунов сидел у окна, как раз против рояля, поставленного в глубине комнаты, ближе к двери, Соня сидела у рояля, лицом к свету. Этот золотой предвечерний свет погожей осени будто льнул к ней, сияя в ее распушившихся волосах, в глазах, бросая нежные блики на лоб, щеки, шею. Пластунов, смотрел на Соню и, как чудесное открытие, отмечал про себя смену выражений ее подвижного, порозовевшего от ходьбы лица. Комната без занавесей, с грубо побеленными стенами казалась сейчас Пластунову праздничной, уютной.

— Хотите, я сыграю отрывок из Первой симфонии Чайковского? — с детски-радостной готовностью спрашивала Соня. — Только не ругайте, что инструмент расстроился…

Она заиграла и, забывшись, стала напевать про себя.

— Ах! Что я делаю? — спохватилась она, закрыв лицо руками.

— Нет, нет… Прошу вас, Соня: продолжайте.

— Ну… если вам это нравится… — и Соня стала напевать громче.

У нее был небольшой, но приятный и верный голосок, который сливался с мягким и густым звучанием рояля.

— Вам нравится это место? — спросила она, блестя широко раскрытыми глазами. — Вот здесь… вот здесь — вы слышите? — как будто колокольцы звенят в снегах, правда? И будто ветер в лицо, и метель поднимается, а колоколец все звенит… вы чувствуете?

— Да, да, очень похоже, — в тон ей ответил Пластунов.

— Как прекрасна музыкальная картина у Чайковского!.. Вот, например, в этой Первой симфонии «Зимние грезы» я как будто все вижу: морозный день, солнце, ночь, снега, зимнюю дорогу… Кто-то сидит у окна, мечтает, а в печке потрескивают дрова, — полузакрыв глаза и чуть раскачиваясь на стуле, говорила Соня. — Вы это видите, Дмитрий Никитич?

— Да, вижу, — тихо ответил Пластунов.

— Но вы, наверно, устали?..

— Нет, нет, играйте!

Дмитрий Никитич слушал, весь отдавшись радости видеть ее.

Вдруг ему вспомнилось, как более пятнадцати лет назад он, молодой краснофлотец, слушал игру ленинградской консерваторки Елены Борисовны, которая стала потом его женой.

Когда Елена Борисовна играла, Пластунов благоговел перед ней и даже чего-то боялся. Лицо у нее тогда было торжественное, почти надменное, и каждый взмах ее красивых рук, казалось, говорил: «То, что я делаю, недоступно для вас!..» А эта девочка с серьезными и мечтательными глазами не только сама полно и жадно жила всем своим существом в мире музыки, но и готова была щедро делиться своей радостью с другими.