Шрифт:
«Дорогой товарищ лектор! Приходите опять к нашим землякам рассказывать и беседовать!»
На другой записке дрожащей, старческой рукой было написано:
«Глубокоуважаемый товарищ, очень прошу вас, расскажите, что надо делать всем людям на земле, чтобы на веки вечные разбить проклятый фашизм, чтобы ни старый, ни малый не страдали больше от войны».
Многие записки спрашивали о Москве, о Ленинграде, фронтовых победах, о школе, о детях, которых ищут родители, почти все просили подробно рассказать, как будет происходить восстановление города, предлагали свою помощь, давали советы…
«Все эти высказывания, мысли и настроения показывают, что черные годы оккупации не могли вытравить в душе советских людей любви к Родине, — душа народа осталась непокоренной, чистой», — писал Пластунов.
Парторгу вдруг вспомнилась одна из последних его бесед на городских пепелищах. Это было на Заводской улице, от которой не осталось ни одного дома. Пластунов словно опять видел перед собой уныло-однообразный уличный пейзаж: обломки стен, редкие, наполовину рассыпавшиеся коробки домов, закопченные столбы домовых печей, собранные в кучки и штабели старые, обгорелые кирпичи, темные бугры землянок, кое-где поросшие желто-зелеными пятнами травы. Слушатели собрались быстро. Парторга пригласили сесть на поросшую травой крышу землянки, — отсюда его все хорошо увидят и услышат.
Дмитрий Никитич рассказывал о тяжелой осени 1941 года, о «великом переселении заводов», о перебазировании промышленности на Урал, на восток, о том, как дружно работали люди уральского и эвакуированного заводов, как создавали грозные боевые машины, знаменитые «тридцатьчетверки», которые участвовали в освобождении Кленовска. Когда Пластунов начал рассказывать о вечере шестого ноября сорок первого года, когда в клубе Лесогорского завода на Урале люди слушали доклад товарища Сталина, вокруг землянки зашелестели шепотки, и наконец чей-то молодой, звучный голос взволнованно и сильно сказал:
— Мы тогда это так себе и представляли: вот из Москвы говорит товарищ Сталин, а народ всем сердцем его слушает!
Тут разом заговорили со всех сторон о том, как фашисты старались своим «толстым враньем» поколебать народ, как мерзкие их газетенки писали, что «мессеры» и «хейнкели» разбомбили все, все советские города, вплоть до Урала.
— А мы им, подлецам, не верили!
— Мы знали, что Москва стоит, как стояла, что Сталин в Кремле!
Среди шума и говора вдруг по-молодому взвился женский голос:
— Да мы и доклад товарища Сталина читали!
— Читали, читали! — подхватили со всех сторон.
— Каким же образом? — изумился Пластунов.
Седая женщина с бледным, худым лицом, на котором молодо блестели темные живые глаза, подошла ближе и сказала:
— Мы и газету с докладом товарища Сталина сейчас вам покажем!.. Эй, сынок… Гришу-ук! Поди-ка принеси!
Гришук, хрупкого вида подросток лет четырнадцати, с черными смышлеными глазками, побежал выполнять поручение, а мать стала рассказывать, как попал в Кленовск номер «Правды» с докладом товарища Сталина.
Десятого ноября мать послала Гришука в лес за валежником. В лесу Гришуку встретился «дяденька в полушубке и с револьвером за поясом», и подросток сразу догадался, что это партизан. Дяденька расспросил Гришука, что делается в городе, а потом серьезно, «как большому», предложил выполнить одно «очень важное поручение», которое, по его мнению, вполне по силам «такому бойкому парнишке, да еще пионеру». Партизан подал Гришуку номер «Правды» с докладом Сталина и сказал: «Вот, сбросили к нам с самолета праздничный привет с «Большой земли». Вот тебе доклад товарища Сталина, передай его слово верным людям. Покажи делом, что ты настоящий пионер, передавай газету из рук в руки, да следи, чтобы не попала в лапы фашистских палачей. Обещаешь?» Гришук ответил: «Обещаю. Честное пионерское!» Так он и сделал. Газета обошла многие и многие землянки и ходила до тех пор, пока совсем не изветшала.
— И что еще радостнее нам было, — продолжала женщина, которую звали Наталья Петровна Ковригина, — сотни людей доклад товарища Сталина читали, но никто не попался, все как один от врага тайну оберегали крепко и сохранили!
Вернулся Гришук и подал Пластунову завернутый в чистую холстинку исторический номер «Правды». Газета действительно до такой степени изветшала, особенно на сгибах, что многие слова и даже целые строки почти стерлись, их уже невозможно было прочесть. Бумага пропиталась едкими запахами сырости, дыма, керосиновых коптилок — запахами бедствия и человеческого горя. Но Пластунов смотрел на нее как на славное оружие, побывавшее во многих боях. Во взглядах людей, также устремленных на эту старую газету, Пластунов читал гордость и удовлетворение: «Да, вот видите, общим упорством и любовью мы сохранили ее, как драгоценность!» Когда Наталья Петровна хотела было взять газету, Пластунов ласково сказал:
— Нет, милая Наталья Петровна, теперь мы поступим иначе: я предлагаю передать этот номер «Правды» на хранение в горком партии. Не так далеко время, когда восстановят в области музей, а там откроется новый отдел — история Великой Отечественной войны. Мы сдадим туда этот дорогой всем экспонат, сохраненный заботой многих советских патриотов. Вы согласны, Наталья Петровна?
— Согласна. Дарю! — торжественно произнесла женщина и вручила Пластунову газету.
Парторг со словами благодарности крепко пожал руку Наталье Петровне, а кругом захлопали, закричали «ура», как будто все это происходило не среди городских руин, битых кирпичей, ям и воронок, а в праздничном зале, полном цветов, огней и знамен. И стояли люди прямо и гордо, будто на отвоеванной высоте, откуда видны мирные дали и солнце, встающее во всей своей красе.