— Катя, Катя… Марья Сергеевна услышит…

Дверь вдруг распахнулась и Марья Сергеевна, без стука, быстро вошла в комнату. Ее болезненное лицо залилось пятнистым румянцем, губы сводило судорогой обиды и гнева.

— Я не позволю никому позорить… не позволю…

Голос ее прервался, она махнула рукой и почти выбежала из комнаты. Матвей посмотрел в окно, на низкое, наливающееся темнотой небо, на косые иглы дождя, который злобно бил в стекла, и отчаянно схватился за голову.

Что ему делать сейчас с Катей, с Марьей Сергеевной — он не знал, таких происшествий в его жизни никогда не бывало. Втянув голову в широкие плечи, Матвей вышел в переднюю, тихонько накинул пальто и бесшумно открыл дверь на площадку.

— Ты что, Матвей Петрович? — спросил снизу знакомый голос: Никифор Сакуленко, большой, плотный, улыбаясь широким черноусым лицом, поднимался ему навстречу.

— Стой, погоди домой вертаться, — мрачно предупредил его кузнец.

— Что случилось? Маша? Дети? — испугался Сакуленко.

— Все здоровы. Выйдем, я тебе все расскажу.

— Да позволь, куда же мы, на ночь глядя, да и к тому же собачий дождь…

Но кузнец все-таки увлек его за собой. Они зашли в клубную читальню. Там было пусто. Дождь хлестал в окна, в трубах с грохотом бежала вода.

— Ну, сидай, — добродушно сказал Сакуленко, включая застольную лампочку.

Матвей тяжело вздохнул и хмуро стал рассказывать Сакуленко, что произошло дома.

— Ну и что же? Какая отсюда мораль? — спокойно спросил Сакуленко. — Работаем мы, извини, не для удовольствия и гордости наших жинок, а прежде всего для государства. Как бы кто ни сердился на меня, я хуже, чем умею, работать не могу. Да и вообще работать сейчас хуже, чем ты умеешь и можешь, нельзя.

— Оно, конечно, правильно.

— А коли так, идем скорее домой чай пить да за самоваром балакать, — предложил Сакуленко и с явным удовольствием выключил свет.

Но дома «балакать» не пришлось. Квартира словно замерла в унылой, настороженной тишине. Из комнаты Сакуленко не доносилось ни звука, только изредка слышно было, как Марья Сергеевна шипела на близнецов: «Тиш-ше, тиш-ше вы, несносные!»

У Темляковых тоже было тихо.

— Вот видишь, — шептал Матвей, — Марья Сергеевна все сейчас мужу рассказала, а он обиделся. В какое положение ты меня перед товарищем поставила!

Катя заплакала:

— Я же за тебя терзалась!

— А я просил тебя об этом? Просил?

Вскипел чайник. Катя, глотая слезы, подала все на стол, по сама чай пить не пожелала. Боясь звякнуть ложечкой, кузнец пил чай один. Потом они с Катей помирились и с полчасика посидели вместе. Катя ласково прижималась к Матвею, но все говорило ему, что она еще «не перекипела». Матвею было и досадно, и жалко ее. Ему уже не хотелось ни перечить, ни утешать ее: сейчас она очень страдает из-за него, и самое лучшее — дать ей выговориться. И, все больше жалея Катю, Матвей погладил ее по горячей щеке.

— Ну-ну!..

— Вот тебе и «ну-ну»! — вдруг передразнила она его возбужденным шепотом. — Ты на заводе пятнадцать лет — и вдруг пришел кто-то, и ты перед ним шапку скинь! Ты, Матвей Темляков, должен отдать ему знамя перед самым Октябрьским праздником! Знай, когда ты ему знамя отдашь, нам с тобой жизни не будет. «Матвей Темляков? А, да это ведь тот самый, у кого знамя отобрали!» — «Катерина Темлякова? А, это ведь у ее мужа кузнец Сакуленко славу взял да в свой карман переложил!..» Ты, Матвей, бесхитростный, ты простота, а этот Сакуленко все у тебя высмотрел да твоим же добром тебя как колом!

— Ох, горяча ты, Катенька! Все это выдумки твои…

— Не выдумки. У этого Сакуленко глаза недаром, что угли, зрачков не видать, как в колодец смотришь… Он обошел тебя, обошел!

— Ну и наговорила ты с десять коробов — и все в запале, в горячке у тебя голова и все мысли твои. Завтра утром проснешься и совсем по-другому заговоришь.

— А ты представляешь себе, что люди ради славы могут сотворить? — насмешливо пожалела его Катя. — Простота ты мой, бедный!.. Знаешь что? — вдруг решила она. — Пойду я к нашим!

— Отца хочешь в это дело втравить? — опасливо вздохнул Матвей. — Но куда же ты, на ночь глядя, пойдешь? Дождище, ветрище…

— Что мне, восемьдесят лет?! — крикнула она и убежала.

Дома был только отец. Мать и Таня были у Панковых.

Катя дала волю своему возмущению, рассказала все и потребовала:

— Придумай, папа, что хочешь, но вмешайся, обязательно вмешайся в это дело!

Иван Степанович еще до прихода Кати уже знал о корреспонденте: тот уже со многими успел «поделиться впечатлениями» от своей беседы со знаменитым лесогорским кузнецом Темляковым. В первую минуту, когда ему рассказали, как ответил Матвей корреспонденту, Иван Степанович нашел, что ответ правильный, тем более, что зятя своего он уважал также и за то, что тот не любил бросать слов на ветер и вообще не любил бахвалиться. На том бы дело и кончилось, не появись Катя. Ее возмущение передалось старику потому, что дочь затронула лосевскую «родовую гордость».