Продвигаясь в толпе к проходной будке, Матвей услышал позади себя разговор. Говорили о Сакуленко.

— Сегодня он покажет свой метод ковки.

— Это насчет той новой танковой детали? А откуда ты знаешь, что он всем будет показывать?

— Он сам объявил вчера об этом после смены: приходите, мол, смотрите все. А главное — наперед пообещал: «Поставлю новый рекорд».

Матвею стало неловко: он видел, что Сакуленко никаких секретов ни от кого не прячет и так же, как и он, Матвей Темляков, готов учить, помогать всем, кто в этом заинтересован.

Во время ковки Матвей несколько раз замечал, как на соседнем участке, против пятитонного молота Сакуленко, то и дело собирались кучки людей, смотрели, оживленно размахивая руками, словно дивясь чему-то.

«А ведь он что-то придумал! Надо пойти поглядеть!» — не утерпел кузнец.

На участке Сакуленко собрались бригадиры и подручные со всего пролета тяжелых молотов. Матвей пробрался в первый ряд и отдался привычному рабочему любопытству: «А ну-ка посмотрим, как у тебя получится?»

Почти рядом с собой Матвей увидел тестя. Иван Степанович стоял задумавшись и не заметил его. Сложив на груди темные, жилистые руки, старик внимательно смотрел на все приготовления к ковке, будто взвешивая и оценивая каждое движение людей.

«Папа на тебя обижается», — вспомнились Матвею слова жены, и он решил не попадаться тестю на глаза. Однако, прекрасно понимая, что старик следит за всем происходящим не только профессионально, как мастер смены, но и как Иван Лосев, Матвей не мог не наблюдать за ним. Да и многие, обступившие полукругом площадку перед молотом Сакуленко, с любопытством поглядывали на старого мастера.

Кран подъехал, неся рыже-золотую болванку, и еле успел остановиться против молота, как болванку, словно объезженного бешеного коня, уже подтащили к молоту. Рассыпая искры, болванка покорно вползла на неостывающее ложе наковальни. Сакуленко кивнул — и две пары клещей впились в ее раскаленные бока. Сакуленко шагнул к прозрачному пламенеющему слитку металла и скупым, словно отточенным движением опустил на него свой черный топорик, властно крикнув:

— Мо-лот!

Молот ухнул и упал, вогнав топорик в металл, будто в мягкую глину.

— Клещи! — скомандовал Сакуленко, и двое других подручных, уже ожидавшие этой команды, повернули болванку на ребро.

Так он командовал несколько раз, и подручные, сменяя друг друга, быстро и точно поворачивали слиток.

— Уго-ол!.. — протяжно пропел Сакуленко, и болванка с зияющей на ней глубокой зарубкой легла теперь под углом; черное плоское тело топорика нависло над ней, как кинжал над обреченной плотью.

Оживленный говорок вспорхнул над толпой.

— Здорово придумано!

— Прежде болванку сначала попросту надвое разрезали…

— А потом уж угол высекали…

— А этот сразу на одной угол просечет!

— Простая же штука, ребята!

Матвей смотрел на ковку, не отводя глаз. Пятитонный молот вдруг показался ему чрезвычайно подвижным и послушным, и Матвей даже словно перестал слышать грохот его падения. По полукругу, где стоял со своим топориком Сакуленко, как будто кипел горячий поток дружных, ритмичных, как подъем и откат волны, движений. Они сменялись одно другим, безошибочные, как выстрел в цель.

Когда Сакуленко легко и гибко разъял раскаленную болванку своим топориком, наблюдатели, все как один, восторженно ахнули:

— Ловко!

И Матвей крикнул «ловко», потому что все, что делал Сакуленко, непреложно и естественно входило в сознание, как пронзительная струя свежего воздуха, который вливается в распахнутое окно. Он чувствовал себя удивительно легко и прочно связанным со всем, что делал у своей пятитонки Сакуленко.

Рассеченная болванка, гремя, скатилась на железные плиты пола, и только тут Сакуленко откинулся назад, разминая плечи, и вытер потное лицо. Потом чуть задержался взглядом на двух укороченных слитках металла, которые в его руках получили форму и назначение. Гордую радость уловил Матвей в этом взгляде и тоже улыбнулся, хорошо это понимая.

Матвеи понял также, что выражали хитренько посверкивающие глаза Ивана Степановича: старик любовался Сакуленко, потому что «мастерство рабочего человека», а особенно кузнеца, всегда было для него самым дорогим и волнующим зрелищем.

Вдруг, оглянувшись, Иван Степанович подтолкнул зятя:

— Пластунов тоже здесь!

— А что такое?

— Да ведь разговор у меня с ним был насчет тебя и Сакуленко… расскажу потом.

«Старик не обижается на меня!» — подумал Матвей, и ему стало легче.