— Конечно, видал.

— Еще сколько силы в народе открылось! Сила эта, брат, богатимая. Изумлен человек собой и другими.

— Верно, когда в ярость входишь, сам себя не узнаешь, — согласился Нечпорук и вспомнил, как всего два месяца назад сбил он свою бригаду из «совсем зеленых хлопцев», которые удивительно быстро освоили и оседлали «старого мартына».

Ланских одобрительно кивал, не прерывая рассказа.

Нечпоруку вспомнилась неудача в первый день работы на новом мартене, и досада опять охватила его.

— Я рвался тебя перекрыть, — и вдруг не вышло! Я человек азартный, не могу терпеть, когда с первой линии съезжаю!.. Что за дьявольщина! Нет такого у меня рекорда, который ты не перекрыл бы!

Нечпорук перегнулся через стол и, сверкая глазами, жадно проговорил:

— Какой у тебя секрет? Кажи хоть самый краешек! Я болтать не стану, ни-ни, все вот здесь у меня останется, честью моей клянусь!

И Нечпорук страстно ударил себя в грудь.

Ланских вдруг засмеялся:

— Да не только «самый краешек», а все, как есть, все мои «секреты» целиком могу тебе передать!

Ланских начал рассказывать, почему все его зовут «осторожным» сталеваром. Нечпорук полтора десятка лет варил сталь и, казалось, знал весь ее «нрав», а теперь выходило, что «нрав» этот таил в себе разные открытия.

Рассказывая о своем труде, Ланских преобразился. Его толстые веки уже не нависали на глаза, которые то искрились глубокой серьезностью, то посверкивали хитрецой, улыбка его светилась умом и упорством. Но хотя все это было ново и интересно, Нечпорук, однако, не чувствовал, что у него в руках тот большой и важный «секрет», ради которого он пришел к Ланских.

— Ты здорово умеешь о ней рассказывать, — похвалил он, подразумевая под словом «она» сталь, о которой временами говорил даже с некоторым суеверием. — Она любит, когда для нее так стараются. Но все-таки, дорогой товарищ, не ж одни мелочишки!

— Да ну? — удивился Ланских, снял со стены небольшую фотографию под стеклом и показал сменщику.

— Что такое? Железный человек? — удивился Нечпорук.

— Нет, это рыцарские доспехи. До войны, во время экскурсии в Ленинград, видел их в Эрмитаже, и так понравилась мне замечательная работа одного старого мастера, что на память купил картинку. Вообрази все это в натуральную величину. Этот панцырь и все прочее надевалось на живое человеческое тело…

— Чертова прорва металла! Да ведь в ней надо было человеку двигать руками и ногами! — сказал Нечпорук.

— Вот это самое я и проверил! — с веселым и хитрым лицом подхватил Ланских. — Тут, брат, своя диалектика, говоря научно: доспехи-то тяжеленные, а отделка каждого винтика и каждой бляшечки легкая, тонкая. Благодаря этой отделке, точности и прочности всю эту стальную громадину и можно было на живое тело надевать. Эх, многодавнее наше сталеварское искусство! И как подумаешь, что за много сот лет до нас люди уже умели сталь делать и чудные дела из нее творить, — так как же, брат, мы, сталевары Отечественной войны, должны качественно работать! Вот ты говоришь о «мелочишках» и вроде даже пренебрегаешь ими, а ведь качество создается из большого и малого. Далее, ты все ждешь от меня какого-то главного «секрета», а его-то и нет! — Ланских широко развел руками и повторил: — А его-то и нет! И не может быть, подумай-ка. Я мыслю так: мастерство — это тебе не дверь со стандартным замком: повернул ключ — и готово. Нет, товарищ, искать надо и ничем, ничем не пренебрегать!

Он вдруг встал с места, подошел к сменщику и пристально заглянул ему в глаза.

— Я все тебе рассказываю, что сам знаю, не потому, что я так уж добер, а по убеждению.

— Что ж ты… по убеждению будешь глядеть, как я новый рекорд поставлю и опять тебя перекрою, — уж будем напрямик выражаться.

— В том-то и дело, что не в рекордах только сила…

— А в чем же, бис тебя возьми, мудреный ты человек?

— А в том, чтобы мы, передовые скоростники, стали вожаками в цехе и подтянули бы всех до нашего уровня.

— Значит, чтобы все, кто ни попало, — Нечпорук презрительно фыркнул, — заимели бы такие же рекорды, как и мы с тобой? К чему вообще тогда рекорды?

— Да, да, в самом деле, — к чему наши рекорды, если рядом с тобой работает, еле-еле топчется какой-нибудь Алексаха Маковкин, или Серега Журавлев, или Никола Бочков. Все они работают ниже среднего и своей плохой выработкой все наши рекорды почти на нет сведут. Ты знаешь, что наш цех в ноябре план не выполнил?

— Знаю… Восемьдесят процентов дали.

— Так. Несмотря на твои и мои высокие рекорды. Ты последнюю статью Пластунова читал? Да вот он, номер. Читай.

Нечпорук развернул газету и прочел:

— «Мы очень уважаем мастеров высоких рекордов за то, что они показывают образцы передового труда, но смысл рекордов заключается не только в личной славе стахановцев, даже далеко не в этом. Рекорды должны помогать закреплять общие достижения и способствовать повышению труда всей массы рабочих данного цеха. Если каждый рекорд потянет за собой увеличение продукции всей массы рабочих хоть бы на десять — пятнадцать процентов, то они будут означать неизмеримо больше, чем самые высокие рекорды».