— Как спал, Миша?

— Не помню, как спал. Сколько же дней я болею?

— Одиннадцатый день.

— Одиннад… что же это у меня? Этакое здоровье всегда было… и какая же напасть со мной случилась?

— Да ничего особенного, Миша… ну простуда, а теперь уже дело на поправку идет. Ты много не разговаривай, еще нельзя тебе.

В столовой зазвонил телефон.

— Кто это? — спросил Пермяков, когда Варвара Сергеевна вернулась.

— Николай Петрович о тебе справлялся. Хотел сегодня зайти, но я разрешила завтра.

— Почему только завтра? — взволновался Михаил Васильевич.

Голова была тяжела, но память уже встревоженно прояснялась. Он вспомнил завод. Что-то делается там без него?

— Да на заводе, слава богу, не без хозяина, там теперь Николай Петрович всем заправляет, — успокоила Варвара Сергеевна.

«Николай Петрович заправляет… вот как», — с отзвуком старой боли повторил про себя Пермяков. Но мысль о заводе, вспыхнувшая в нем вместе с сознанием, уже рвалась вперед, как всадник, усталый, голодный, но нетерпеливый. Боль отступила, а нетерпение видеть Назарьева и все узнать о заводе было настолько сильно, что Михаил Васильевич всерьез рассердился на жену, что она не торопит Назарьева зайти к нему.

Назарьев пришел на другой день. Едва его высокая тонкая фигура появилась на пороге, как Михаил Васильевич протянул ему навстречу руки.

Он заставил Назарьева сесть около кровати, хотя тот доказывал, что он «холодный, с морозу».

— Какой там еще мороз? — возбужденно смеялся Михаил Васильевич. — От вас прямо-таки заводским жаром так и пышет! Ну, рассказывайте, рассказывайте… Варя, тащи сюда чаек, закусочку… что у тебя там есть. Человек ведь уже во как успел поработать!..

Назарьев принес много новостей из цехов и со строительной площадки.

— Как? Старый мартеновский цех уже переделали? — изумился Михаил Васильевич.

— Да, приспособили его к новой роли. Взломали стену и соединили его с механическим цехом, который теперь вместил все имеющееся оборудование. Теперь у нас, можно сказать, великолепный, богатый механический цех! А значение его?.. Один из важнейших этапов потока! Вот смотрите…

Назарьев вынул свою толстую записную книжку, которую еще недавно так не терпел Пермяков, и нарисовал схему заводского потока в его предполагаемом виде и в тех «узлах, которые уже фактически организованы, как первые шаги».

Каждая линия и цифра чертежей Назарьева передавала скупо и концентрированно движение жизни, которое час за часом уверенно шло вперед, приближая срок, назначенный приказом Сталина.

После ухода Назарьева директор, перебирая в памяти все заводские новости, вдруг подумал: как все-таки быстро и удачно дело продвинулось вперед! Конечно, уж не один месяц шла подготовка к потоку, но все-таки… И тут простая и обнаженная мысль вдруг словно ударила в сердце: а не потому ли Назарьеву так много удалось сделать, что никто не вмешивался в его распоряжения, что ему не приходилось считаться с самолюбием того же, скажем, Михаила Васильевича?

Ночью Михаила Васильевича опять кольнула эта мысль, и все в нем заныло, защемило…

Через два дня, когда Назарьев зашел к нему с Пластуновым, директор не удержался от горькой шутки:

— То-то, я думаю, хорошо вам сейчас работать без такого старого дурака, как я… а?

Назарьев посмотрел на него долгим взглядом:

— Правильно будет сказать: нам сейчас легко работать потому что до этого мы уже многое успели сделать вместе с вами, Михаил Васильич.

— Точно, точно, — подхватил Пластунов. — Мы соединили вместе все, что было «южного», «западного» и «уральского», — он с нарочитым подчеркиванием произнес эти три слова, — мы слили одно с другим, и как бы получился новый, еще более совершенный сплав…

Разговор ненадолго прервался. Прослушали последние известия по радио, поставили на карте красным карандашом несколько новых кружков. Врага дальше и дальше гнали от Москвы. Потом разговор опять перешел на заводские дела. Михаил Васильевич узнавал о новых успехах фронтовых бригад, об особенно отличившихся стахановцах. Вслушиваясь в имена, которые произносились, Михаил Васильевич вдруг подумал, что уже давненько не выделял он особо «своих, уральских», от «этих, эвакуированных». Старые и новые имена воспринимались им теперь слитно, как дружный шум потока, что уже зачинался в лесогорских цехах…

Когда они ушли, Михаил Васильевич долго молчал, вытянувшись под одеялом и чувствуя блаженную усталость, как будто и в самом деле все это время провел в цехах.

Когда в двадцатых числах января Михаил Васильевич очутился в широком пролете совершенно преобразованного механического цеха, он почти опьянел от свежести впечатлений. Двухсотлетняя стена времен Демидовых была снесена. Механический цех, выстроенный в конце девяностых годов прошлого столетия, соединившись со старым демидовским цехом, казался сейчас огромным. А демидовский цех без своих древних «мартынов», побеленный, опрятный, неузнаваемый, как будто только для того и был в свое время сложен, чтобы дать пристанище десяткам станков. Еще месяц назад они мерзли в переполненных заводских складах, а сейчас жужжали, стрекотали, постукивали, будто испокон века стояли здесь. Все было подчинено главной цели — дать дорогу будущему танковому конвейеру. Все показывало, что он пойдет именно здесь, и хотя мимо этих станков-гигантов, средних и малых станков еще не скользила лента конвейера, прямая дорога, как стрела, уже пронзала этот цех из конца в конец. Только сейчас бросились Пермякову в глаза десятки выразительных мелочей в манере людей работать, обращаться со станком, с инструментами. Он понимал, что эта подтянутость появилась не в один день, но в том, как все эти фрезеровщики, строгали, токари, сверловщики естественно и быстро, словно воздух, уже впитали в себя все перемены и новизну в работе цеха, — в этом опять чувствовалось начало будущего.