— Ты что? — спросил Ланских, но, увидев выражение его взгляда, все понял.

— Кто сегодня по плану под контроль поставлен? — спросил Нечпорук требовательным, хозяйским голосом.

— К Сергею Журавлеву загляни, — спокойно посоветовал Ланских.

Когда Нечпорук уже поздно вечером пришел домой, Марийка сердито встретила его. Между ними вспыхнула одна из привычных перебранок. Но сегодня, вместо всяких увещаний, Нечпорук отрубил одним махом:

— Узнай сперва: почему человек весь день в цехе?

— Ну почему, говори же…

— Эх, непонятная… Мы подтянули главных наших срывщиков: Алексаху Маковкина, Николу Бочкова, Серегу Журавлева, так, брат, подтянули, что они, как ошпаренные, задвигались!.. хо… хо!.. У Алексахи — сто один процент, у Николы — девяносто восемь и восемь, у Сереги — сто два процента выполнения плана! Им же и во сне не снилось такое. И вот они это сделали. Теперь цех наш план выполняет, под новый год мы такое загвоздим, такое загвоздим!

И Нечпорук действительно «загвоздил» под новый, 1942 год.

— Работать быстрей, чем дьяволы в аду! — грозно внушил он своей бригаде.

Печь он завалил раньше всех. В печи уже начался «кип», сильный, ровный, как гудение огромной бандуры. Нечпорук вслушивался в густой голос металла: сегодня сталь бурлила как-то особенно, без всплесков и шлепков.

Сегодня все побывали у его мартена. И Алексаха Маковкин с непривычным для него достоинством подошел вместе со своими контролерами, Василием Полевым и Семеном Тушкановым.

— Эх, и сталь идет! — восхищался Тушканов. — Прямо варенье!

— А вот этим вареньем я Гитлера и угощу! — гордо сказал Нечпорук.

Ланских в ту смену пришел в ночь.

— Как дела? — задал он обычный вопрос.

— Дела? Перекрыл я тебя на восемь десятых тонны.

— Поздравляю, — просто сказал Ланских и пожал руку сменщика.

— Хоть бы позавидовал, черт упрямый! — добродушно фыркнул Нечпорук. — Ведь плавка-то была моя!

— И твое и мое — общее, наше! — ответил Ланских.

— Новый год счастливо тебе встретить! — кажется, впервые от всего сердца пожелал ему Нечпорук.

Просыпаясь, Михаил Васильевич всегда видел рядом с собой, на настенном ковре, остроносую лодку, а на ней черноглазого моряка, бросающего сеть в индиговое море. Сегодня Михаил Васильевич проснулся, вздрогнув всем телом, будто его разбудил странный взгляд плюшевого рыбака. Наливаясь жаром, эти глаза так и горели, крутились, как шарики, заведенные для какой-то непонятной игры. «Это Назарьев на меня смотрит… Нет, это дразнит меня мое прежнее скверное отношение к нему…» — с невыразимой усталостью подумал Пермяков; мысль его словно вязла, тонула в индиговом море. Море грозило выплеснуться из своей рамы, вздымалось все выше, и рыбак с его глазами-шариками уже качался где-то на гребне нестерпимо яркой волны. Волна росла, шумела и вдруг кинулась на Михаила Васильевича. «У меня бред», — успел подумать он. Индиговая волна со звоном разбилась где-то рядом, и все пропало.

Пермяков очнулся уже при огнях. Волна опять кинулась на него.

— Ковер уберите… — как сквозь туман, попросил он.

— Снимем, снимем! — заторопилась Варвара Сергеевна.

Кто-то, стоя в изголовье, помогал ей. Михаил Васильевич поднял глаза, увидел чью-то темноволосую голову и бледные руки, снимающие ковер. Человек появился с левой стороны, и Михаил Васильевич понял, что мягкая, как отблеск тихого огня, улыбка относится к нему, тяжелому, распростертому на постели, беспомощному больному.

— Ну, как себя чувствуете, Михаил Васильевич? — и директор сквозь туман и звон в голове понял: «Это Назарьев пришел… да».

В длинноносом старике с серебряной эспаньолкой директор узнал старого врача Лесогорской больницы. Врач о чем-то спрашивал Варвару Сергеевну. На лбу у нее сияло пятнышко света, она кивала головой, и пятнышко кивало вместе с ней. Потом откуда-то из полумглы появился Пластунов. Его лицо наклонилось над директором, и голос, далекий, будто во сне, произнес непонятные слова:

— Да-а, похоже, это дело затянется.

«Что, что затянется?» — пронеслось в мутной памяти Пермякова, и опять все сгасло.

Когда он опять очнулся, был день. В глаза ему бросилась яркая белизна стены. От нее теперь исходило спокойствие и прохлада. Михаил Васильевич, будто не узнавая, засмотрелся на свои желтые худые руки. Он пошевелил пальцами, и слабость их вызвала в нем обиду и тревогу.

— Варя! — позвал он.

Вошла Варвара Сергеевна. Ее усталые, запавшие глаза радостно блеснули.